Колодец желаний. Исполнение наоборот (СИ) - Тамга Чулпан

— Это был чай, — ответил он так же тихо, голос его звучал как скрежет наждака по металлу. — Согласно протоколу о восстановлении ресурсов после экстремальных эфирных нагрузок. Пункт 2-А. «Горячее витаминизированное питье на основе иван-чая с экстрактом родиолы розовой для стабилизации пси-фона оператора».

Он произнёс это на одном дыхании, автоматически, как зачитывал сотни подобных пунктов за свою карьеру. И в этой абсолютной, сюрреалистичной уместности цитирования регламента в момент, когда мир только что не разлетелся на куски, было что-то невероятно смешное.

Сперва Вера лишь фыркнула — короткий, хриплый выдох. Потом из её горла вырвался сдавленный, хриплый звук, похожий на попытку кашля. Но это был смех. Тихий, надтреснутый, лишённый всякой иронии, чистый смех полного, абсолютного истощения.

Артём открыл глаза и посмотрел на неё. И его собственный смех пришёл неожиданно — не из груди, а откуда-то из глубины живота, тихий, прерывистый, почти беззвучный. Он смеялся над абсурдом. Над протоколом. Над тем, что они сидят тут, полумёртвые, и обсуждают вкус казённого чая. Над тем, что они вообще живы.

Они смеялись, сидя на ступеньках у древнего колодца, в центре города, который только что пытались разобрать на атомы чужие желания. Это был не смех победы. Не смех облегчения. Это был

смех спасённых

Смех тех, кто заглянул в бездну, ощутил её ледяное дыхание на своей коже и чудом сумел отшатнуться, увлекая за собой других. В этом смехе не было веселья. Было странное, горькое принятие: да, мир безумен, система дырява, магия — опасная штука, но они всё ещё здесь. И они только что доказали, что даже в этом безумии есть что-то, что стоит беречь.

Смех быстро иссяк, сменясь новой волной изнеможения. Вера снова прислонилась лбом к коленям, термос стоял рядом. Артём потянулся к своему, сделал глоток. Жидкость обожгла губы и язык, но тепло медленно, неохотно поползло по пищеводу, пытаясь растопить внутренний лёд.

Они снова замолчали, но тишина между ними была уже другой. Не пустой, а наполненной. Общим пережитым кошмаром. Общей пустотой после него.

Артём перевёл взгляд на площадь. Картина была сюрреалистичной. С одной стороны — обычное новогоднее веселье: люди в смешных шапках, блеск мишуры, дети с фейерверками (которые, к счастью, были самыми обычными химическими). С другой — островки странного: группа медиков ИИЖ в тёмно-синей форме помогала подняться женщине, которая смотрела на свои руки с недоумением, будто впервые их видела; техники сканировали местность приборами, похожими на георадары; где-то убрали полупрозрачную, призрачную арку изо льда, оставшуюся от материализации чьего-то желания о «сказочном дворце».

Город залатывал дыры. Как и они.

— Он ушёл, — тихо сказала Вера, не поднимая головы.

Артём понял, о ком она. — Да.

— Не поймали.

— Нет.

— Вернётся?

Артём задумался. Вспомнил лицо Кирилла на балконе — не злобное, а обиженное, недоумевающее. Человека, чью прекрасную, стройную теорию разбили о нелепую, живую, мозаичную практику.

— Не знаю. Думаю, нет. Не сюда. Он искал совершенства. А здесь... — Артём обвёл взглядом площадь, с её потрёпанным асфальтом, криво висящей гирляндой, смешными ларьками и живыми, неидеальными людьми. — Здесь слишком много... человеческого. Для него это провал эксперимента. Он пойдёт искать более стерильную лабораторию.

— Надеюсь, ты прав, — прошептала Вера. — Потому что я, честно говоря, больше не могу. Ни физически, ни морально.

— Согласно протоколу, после подобных операций полагается три недели оплачиваемого отдыха и курс реабилитации, — автоматически ответил Артём и тут же поймал себя на том, что снова цитирует инструкции. Старая привычка умирала с трудом.

Вера наконец подняла голову и посмотрела на него. Её зелёные глаза в свете фонарей казались огромными, тёмными, в них не осталось ни капли привычного сарказма. Только усталость и что-то ещё... хрупкое.

— Ты серьёзно веришь, что всё теперь будет «согласно протоколу»? — спросила она беззлобно. — После того, как мы с тобой этот самый главный протокол вдребезги разнесли?

Артём задумался. Нет, конечно. Ничего уже не будет по-старому. «МЕЧТАтель» едва не сгорел, система ИИЖ показала свою уязвимость, а два сотрудника (один официальный, второй — примкнувший) провели ритуал, который не был предусмотрен ни в одном руководстве. Начнётся разбор полётов, комиссии, бесконечные отчёты. Но...

— Протоколы можно переписать, — сказал он вслух, удивившись собственной мысли. — На основе полученного опыта. Чтобы в следующий раз... было эффективнее.

Вера фыркнула, но в этот раз звук был скорее добрым. — Вот ты и заразился. Говоришь как настоящий реформатор.

— Не реформатор, — поправил Артём. — Инженер. Система дала сбой. Её нужно модернизировать. Учесть новые параметры. Например, коэффициент «основного тона». Или индекс коллективной, неэгоистичной надежды.

Он говорил серьёзно, и Вера смотрела на него, постепенно возвращаясь в себя. Её взгляд стал острее, в уголках губ заплясали знакомые искорки.

— Боже, ты и правда неисправим. Только что мир чуть не рухнул из-за желаний, а ты уже составляешь индекс надежды. Ладно. Значит, будем модернизировать. Но сначала... - она сделала ещё один глоток из термоса и скривилась, — нужно запретить этот чай. Это оружие массового поражения вкусовых рецепторов.

— Заявка будет рассмотрена в порядке общей очереди, — с мёртвой серьёзностью ответил Артём, и они снова засмеялись. Тише, слабее, но уже почти по-нормальному.

Морфий на плече Веры слабо шевельнулся. Медное пятно слегка сгустилось, потянулось, приняв на мгновение форму маленького, сонного зверька с ушами-лопухами. Он тыкнулся холодным носиком в её шею, пробурчал что-то неразборчивое и снова расплылся в тёплую лужу.

— И он выдохся, — констатировала Вера, коснувшись пятна пальцами. — Впервые за много лет... молчит. Не язвит. Даже приятно как-то. И жутковато.

— Он был частью канала, — сказал Артём. — Пропустил через себя огромный объём данных. Ему тоже нужно время на перезагрузку. Согласно моим предварительным расчётам...

— Артём, — перебила его Вера, но уже без раздражения. — Давай без расчётов. Хотя бы пять минут. Давай просто... посидим.

Он замолчал, кивнул. И они снова погрузились в тишину, но теперь она была комфортной. Они смотрели, как медленно гаснут огни на площади, как расходятся последние гуляки, как небо на востоке начинает светлеть, уступая ночи первый намёк на рассвет. Новый год вступал в свои права. Настоящий, без магических катастроф.

Вдруг Вера вздрогнула и выпрямилась, прислушиваясь.

— Слышишь?

Артём насторожился. Сперва он услышал только привычный гул города. Потом различил отдельный звук. Глухой, металлический, ржавый. Раз. Пауза. Ещё раз. И ещё.

Это били куранты на ратуше. Не мелодия, а просто отдельные, тяжёлые удары. Скрип шестерён, лязг древнего механизма, который не работал много лет. Они пробили семь раз. Неровно, с запинками, будто прочищая горло.

И замолчали.

На площади воцарилась изумлённая тишина. Даже оставшиеся техники ИИЖ подняли головы.

— Что это было? — прошептала Вера.

Артём смотрел на тёмный силуэт башни. — Механизм... заработал. Сам по себе.

— Это... побочный эффект? От нашего «наложения»?

— Возможно. Или... - он запнулся, — или это было его желание. Колодца. Башни. Или всего города. Просто... пробить. Напоследок.

Вера усмехнулась. — По-моему, у тебя начинается профессиональная деформация. Ты всему ищешь желания.

— Привычка, — вздохнул Артём.

С востока, поверх крыш, выползла первая узкая полоса холодного, пепельного света. Рассвет. День нового года. Самый обычный, не магический день.

Со стороны, где стояли машины ИИЖ, к ним направилась Любовь Петровна. Она шла, закутавшись в огромный клетчатый платок, в руках несла ещё один термос и свёрток в бумаге.

— Милые мои, — сказала она, подойдя, и её голос звучал как шуршание старых страниц. — Вы тут замёрзнете совсем. На, выпейте настоящего чаю, с мёдом и липой. И пирожков. С капустой. Бабуля с котом передала. Говорит, «тем, кто лёд уберёг».