Евразийство. Том II. Евразийский временник. Книга 4, 1925 год - Сборник статей

Прежде всего следует установить, что в оценке русской революции момент причины (собственно значение условий, при которых революции удалось прорваться) играет второстепенную роль. Важно уяснение самой структуры явления революции, которая и вскрывает ее подлинные основания и смысл. Генетический ряд, приведший к революции, конечно, был, но сам по себе он мало дает, т. к. процессы русского культурного разложения действовали разнообразно, часто в противоположных причинных рядах, в разные эпохи меняя свои аспекты. Лишь теперь, имея факт и явление русской революции в полной развернутости, «завершенности» и «устойчивости», представляется возможность в подробном исследовании и определении вскрыть всю сложную структуру русской деформации.

Два обстоятельства на первый взгляд как будто бы опровергают подобную установку понимания революции как итога глубинно-культурных перерождений русского организма: 1. непосредственным поводом революции послужила война, т. е. внешний факт; и 2. после 1905 года намечалось социально-хозяйственное возрождение. Но, конечно, ошибочно считать войну извне навалившейся катастрофой: участие в ней России [9], равно как и сама возможность всеевропейской войны были обусловлены сложнейшим комплексом культурно-исторических фактов, простирающихся далеко в прошлое. Что же касается до предреволюционного хозяйственного возрождения, то его нельзя учитывать вне связи с идейно-культурным состоянием того времени, в котором соответственного подъема не оказалось.

Идеалистическая и эстетическая реакция на долгие годы упорной нигилистической слепоты и обывательского безвкусия, наметившаяся в 90-х годах, не была дружной; она распалась на ряд болезненных и причудливых течений, не сумев проложить основного русла в тогдашней идейно-общественной жизни. Многосложность идеалистического «ренессанса» 90–900-х гг., его неотчетливость и изломанность изобличали ненайденность и нетвердость основных установок, на которых должно было наново утвердиться русское сознание, извращенное и затуманенное давнишними наваждениями. Неизлеченной, с прояснившимися идеями и без твердого общественного миросозерцания, приняла Россия весть о мобилизации 1914 г.; надрывен и полусознателен был патриотический подъем первых лет войны, который почти незаметно перешел в судорожную и бредовую возбужденность революции, гражданской войны и большевизма…

Естественно, что внутреннее единство только что намеченных этапов-смен русской общественной настроенности отнюдь не опровергает, а наоборот, подтверждает мысль о глубинном кризисе, в котором находилась русская культура перед войной и революцией, и сводит на нет значение «ренессансных» 900-х годов.

Если вообще правомерна попытка в нескольких словах выразить смысл глубинно-сложных исторических явлений, то можно было бы характеризовать сущность русского революционного процесса, как в длительных и многоразличных фазисах подготовления, так и в реальных формах осуществления, тремя словами: самоотступничество, самоненавистничество и самоборство.

Эти страшные искажения русского самосознания, имея свою длительную традицию, в то же время всегда обладали способностью оборачиваться в самые различные и нередко противоречивые формы и видимости. Именно теперь, в равной степени как для нахождения реального выхода из создавшегося положения, так и для духовно-идейного самовосстановления, следует углубить понимание тех явлений русской культуры, которые издавна были и продолжают быть по отношению к русской сущности источниками революционного яда.

В двух явственно-различаемых, хотя и прямо друг друга обуславливающих планах приуготовлялась и фактически разразилась русская революция: в плане социально-политическом и в плане религиозно-культурном. Только теперь, когда рухнула старая Россия, подходя к событиям широко, зряче и непристрастно, представляется возможным изобличить все корни и охваты ее страшной революционной болезни, оказывается доступным обнаружить всю степень и разнородность искажения русского предреволюционного бытия. Это именно искажение и не позволило большинству русского общества понять всю реальность надвигающихся ужасов; из-за него же не хватило у руководящих кругов разумения и решительности в нужное время поступиться малым и частным во имя спасения целого и общего.

Если учитывать исторические события с точки зрения их целесообразности, оставаясь при этом в плане чисто материальных оценок, то вторая русская революция предстанет действительно как глупый и бессмысленный акт самоистребления и самовозвращения вспять. Однако вся картина, в которую ныне развернулась революция, ее различные факты, проявления и обращения, самое существо и настроенность, свидетельствуют с несомненностью, что начавшись с аграрно-социального движения, она усложнилась на пути своего расширения каким-то иным смыслом и содержанием, которые и по сей день остаются оклеветанными коммунизмом и потому не распознанными.

Аграрная революция сама по себе еще не предопределяла той страшной войны, которую объявил народ всему своему культурному классу, не понимая, что во многих случаях этот поход означал для народа самосокрушение. Социалисты тотчас же затемнили первичный смысл этой борьбы с культурой своими партийно-фанатичными лозунгами разрушения; и как это ни страшно, нужно признать, что, разрушая подлинные ценности русской культуры, большевики во многих случаях исполняли прямую волю народа. Революция раскрыла всю ненависть и невозможность приспособления русских народных масс к целому ряду фактов и явлений дореволюционной культуры; и воспринял народ так легко и стихийно лозунг классовой борьбы именно потому, что почувствовал в нем не один только случай посчитаться с имущественно наделенными, но и возможность избавиться от господства над собой чужеродной культуры, которая издавна создавала непонятный тип людей и давала им недоступные для других преимущества [10]. Это роковое в сознании народном представление о прерогативах правящего культурного класса [11], а следовательно и об основах власти, в котором факт имущественной наделенности и правовой исключительности «верхов» неразделимо сливался с иноприродностью их внутренней культуры и внешнего облика, свидетельствовало, конечно, о глубоком разложении подлинных и здоровых начал государственности. И в известной мере это народное представление было не ошибочным, ибо уже давно императорская власть и правящие круги вступили на путь разобщения со своим «примитивом» (понимая под последним миросозерцательную первосущность русской стихии, имеющую онтологические истоки и определяющую основной смысл, уклад и стиль как религиозно-национального бытия, так и быта России). Тем самым создавались такие психологические и государственно-бытовые условия, при которых народ чувствовал себя неудобно, был в «нравственном беспокойстве», действительно оказывался «в великом уединении» и не мог органически вложиться во всю систему политической жизни и ее динамику.

Было бы ложной народнической идеализацией думать, что в то время, как поместный класс и интеллигенция безоглядно отдавались западопоклонству, русский народ продолжал непреклонно стоять на страже своей самосущности. Разложение коснулось и его, но, конечно, сугубо виновны соблазнители и показывавшие пример, не сумевшие и не пожелавшие государственно и культурно санкционировать и развить данные народного «примитива».

Каковы бы ни были исторические перепутья и отклонения народа, сколь бы ни была прихотлива его судьба, традиция власти и отбор правящих, как определительные элементы нации, для своего и всеобщего благополучного исторического действования должны обеспечивать и блюсти, чтобы память народная и сознание не утрачивали способности, пусть в редких и решающе-ответственных случаях, обращаться для самопроверки и самонахождения, к своим историческим первопринципам, умели бы восстанавливать через прошлое связь с ними. Для этого, прежде всего, нужна верная государственная интуиция, найденность и органическая направленность хотя бы в основных действенно-исторических становлениях. Необходимо, чтобы в общем балансе исторических ценностей народа, который бессознательно подытоживается в каждый данный момент, ценности непреходящие и образно-значащие реально господствовали бы на путях обнаружения национальной энтелехии, заставляя мириться со всей массой неизбежных исторических грехов, ошибок и злокозней. Положительные устои национальной историософии должны сознаваться интуитивно и непреклонно, чтобы побеждать начало исторического зла, у которого также есть своя память и способность генетически трансформироваться и переходить под разными видами из поколения в поколение, из эпохи в эпоху. Поэтому понятна вся степень ответственности, которая лежит на культурно-ведущем меньшинстве в смысле действенного приобщения новых поколений к религиозно-историческим ценностям их прошлого. Нарушение этого процесса сопричаствования всегда ведет к тому, что народная стихия перестает себя понимать и увлекается злым самоненавистничеством и самоистреблением. Подобный именно факт произошел с Россией, с ее правящими верхами и народом. В русской истории были великие несчастия, роковые неудачи и грехи, была далеко в прошлое идущая цепь обусловливающих друг друга отрицательных исторических фактов. Но был и есть, конечно, также и исторический ряд святых, великих и непреходящих ценностей. Однако цепь положительного преемства была культурно-правящим классом в разные сроки во многих местах разомкнута, и когда понадобилось, в критическую минуту крушения императорской власти, воззвать и вернуться для самонахождения к историческому примитиву, связь оказалась невосстановимой и черпать силы и разумение из глубины русской органики было уже невозможно. Порыв, проявленный добровольчеством, как определительной частью Белого движения, к защите тех ценностей, на которые обрушилась революция, был и жертвенным, и героичным, но исторически он был обреченным уже потому, что сам основывался только на порыве и благородных рефлексах. Поэтому, имея все этические и логические данные на правопреемство русской государственной власти, Белое движение было все-таки сокрушено революцией, сумевшей в короткий срок кумулировать в себе все русское зло, настоящее и прошлое, получая тем самым мнимо-органическую устойчивость и лжеправомочность. В то время как добровольчеству приходилось быть «самому себе предком» и оно неуверенно выставляло свои не всегда основоположные лозунги борьбы, почерпнутые в упадочной и растерявшейся государственно-общественной среде, и выступало скорее как вооруженная группа, нежели как героическое народное ополчение, несущее в себе подлинную идею и волю нации, большевики сосредоточили в свою пользу всю русскую историю в ее отрицательном смысле, тем самым завладев и жизненным ее центром, и с величайшей реальностью запечатали в себе не только черты современного социал-коммунизма, но и элементы движения Болотникова, Шаховского, разиновщину и пугачевщину.