— Даже если вы нажмёте на все доступные вам педали, будет молчание и процессуальная тишина. Кажется, вы не понимаете принципа.
— Поэтому я тут! — Мая плюнул на всё и тоже налил себе из заварника, в котором хозяин кабинета минуту тому лишь обновил кипяток. — Да, я категорически НЕ ПОНИМАЮ!
— Если дело чувствительное, оно просто не доходит до стадии, где возможно раскрытие. — Толстяк спокойно и добросовестно раз за разом пытался донести что-то очевидное ему, но собеседнику немыслимое. — Или самый худший вариант, точнее, лучший для вас: оно достигнет какой-то осязаемой стадии в обезличенном виде, без указания личностей, без возможности потерпевшему что-либо узнать. Я бы сформулировал так: в Японии человека могут освободить так, что фактически он был подозреваемым, а формально — никогда не существовал.
— И что в таком случае скажут потерпевшему? Допустим, на моём месте сидел бы не представитель контролирующего полицию органа, а самый обычный гражданин. Без денег, без связей, простой человек с улицы. Добросовестный налогоплательщик, не ухвативший звёзд с неба.
— Ему скажут то же, что и вам: «Процедура соблюдена', "Оснований для ареста нет», «Дополнительная информация не подлежит раскрытию».
— Звучит как «Идите н***й». — Фраза вырвалась сама.
— Без «идите н***й», — серьёзно покачал головой колобок. — Будет очень-очень вежливо, хотя и с тем же смыслом.
* * *
— Почему вы смеётесь?
— Похоже на молодость. Когда ставили технику раньше, с консервативными мастерами, мы заучивали её исключительно через объём — десять тысяч ударов в день.
— Вы сейчас о своих попытках зайти с разных сторон? Вы уже битый час штурмуете один и тот же вопрос с других направлений.
— Да.
— Оттого, что вы переформулируете вопрос, мой ответ не изменится. Точнее, ответ системы.
С другой стороны, назвать беседу зряшной язык не поворачивался: о сфере, в которой он обязан был разбираться по роду новой должности, сейчас было узнано больше, чем за всю предыдущую жизнь.
Мая нехотя подытожил. Если условный задержанный заявляет, что он «из закрытого госоргана», в участке включаются автоматические инструменты проверки. Старший офицер участка делает служебный звонок — не «в орган», а в заранее оговоренную контактную точку (у полиции они есть).
Сам обмен информацией от публики скрыт, но внутри системы имеет императивное наклонение.
Варианты ответа: «личность не подтверждаем» — дело идёт дальше; «личность подтверждаем, из дела изъять» — всё меняется.
Если подтверждение получено, в полицию приезжает представитель этого органа, задержанных передают ему. Оформляется как «освобождены по процессуальным основаниям» и никаких объяснений в деле, почему.
— А прокуратура?
Колобок понимающе ухмыльнулся:
— Никак не успокоитесь? Прокурору передают материалы в виде «оснований для обвинения недостаточно». В более серьёзных случаях, если засекреченной является сама государственная тема — «дело не подлежит дальнейшему производству».
— А если прокурор окажется упрямым?
— Прокурор никогда не спорит, он является частью системы, — собеседник покачал головой. — Он понимает сигнал.
— А суд? Допустим, человек определённого уровня идёт до конца и не сдаётся.
— Дело до суда не доходит вообще.
— Ну а если? Мы же играем в вопрос-ответ.
— Если дошло: суд не санкционирует арест, личности обезличены, дальше — тишина. Миёси-сан поймите вы одну вещь! В Японии таких людей не оправдывают и не признают. Их просто убирают из процесса!
— А если…
— И да, потерпевшему скажут: «Пдозреваемые освобождены, расследование продолжается». Кто они — он не узнает.
— У меня в голове не укладывается ситуация. — Глава Эдогава-кай говорил медленно и тихо. — Я передал полиции двух задержанных с поличным, с пакетом доказательств — вон, даже видеозапись из Йокогамы получили в рекордные сроки. А через день полиция сообщает моему адвокату, что бандиты отпущены и личностей никогда не было.
Колобок доброжелательно смотрел через стол и ничего не говорил.
— Допустим, я сейчас за подписью всей Комиссии спрошу вас письменно…
— Не меня.
— … да, не вас. Ну пусть будет, начальника участка. «Как звали, имя, фамилия, номер в государственном реестре?». Что мне полиция на это ответит?
Надо чаще бывать на новой работе, подумал Мая невпопад. Чтобы хотя бы знать коллег: одно дело — моя личная подпись, другое — всего контролирующего органа.
— Вы получите ответ, что информация не подлежит разглашению. Если будете упорствовать, формула станет чуть длиннее, но смысл останется тот же. — Собеседник начал уставать от непонятливости якудзы. — Юридически вы, может, и потерпевший по факту инцидента. Но вы не не адресат информации, если она засекречена. Если совсем честно, вам скажут «это больше не ваш вопрос».
— У меня в этом случае возникает другой закономерный вопрос — о компетентности и добросовестности полиции.
— «Жалуйтесь», — толстяк равнодушно пожал плечами. — Это я не вам, то есть, не от своего имени. Это будет итог, к которому сведутся все наши ответы на ваши официальные запросы.
— А если жалоба будет в прокуратуру на полицию?
— Формально да, можете — прокурор надзирает за полицией. Фактически же, если дело чувствительное (госинтерес), прокуратура будет в одной лодке с нами.
— И что они нам ответят?
— «Проверка проведена, нарушений не выявлено».
— А если в суд?
— Судебная жалоба, административный иск, — колобок с обречённым видом кивнул. — Вы можете требовать признания нарушений процедуры. Но суд не будет лезть в госбезопасность; максимум — процедурные замечания, никто не сядет.
Мая видел, что ему не врут, от этого, думал он, простому человеку вообще должно быть жутко.
— О. Придумал, что реально получить. — Колобок, роясь в ящике стола, обнаружил плитку шоколада; стремительно разломил надвое, половину подвинул вперёд, вторую начал энергично жевать. — Гражданский иск о компенсации: требовать деньги за вред, их дают. Можете получить очень солидную сумму! — его энтузиазм наконец нашёл осязаемую точку приложения. — Лично я бы с такими деньгами завтра же уволился бы! Государство не скупится в таких случаях, даже на дом у моря хватит! Может хватить, — поправился.
— Деньги я могу дать сам, — хмыкнул борёкудан. — Мне не нужны подачки, мне нужна работающая система.
— Логика обывателя плюс вы явно под влиянием заграничных штампов, — парировал толстяк. — По заграничным фильмам все привыкли: если система врёт, её можно корректировать. Суды там, независимые следственные органы, да?
— Да.
— Кино с той стороны моря, — уверенно заявил колобок. — В Японии логика следующая: если система молчит — значит, так надо.
— Заведомая предвзятость. В ряде контекстов — уголовное преступление.
— Это считается стабильностью, а не коррупцией.
Возможно, к этому стоило подойти в нашей беседе раньше, хотя где-то и неудобно. Особенно после протекции министра Мацуи. С другой стороны, якудза я или нет, глава Эдогава-кай ухмыльнулся:
— А что мешает японскому полицейскому наплевать на общественное порицание? Допустим, будучи замотивированным надлежащим образом? — он нарисовал на столе значок йены.
Чуть подождал, подумал и дорисовал следом американский доллар, затем ещё пару валют.
— Как вы себе это видите? — толстяк зевнул.
— Допустим, в стенах участка есть кто-то принципиальный. Да, задержанные действительно те, за кого себя выдают — они реально представители государства. Но что добросовестному полицейскому следователю мешает сказать: «Вы нарушили закон, закон в Японии один для всех, будете отвечать по закону»?
— Вы действительно не понимаете? — взгляд с той стороны стола стал пронзительным. — Гипотетическому принципиальному полицейскому из вашего вопроса мешают не страх и не отсутствие мотивации, которую вы сейчас хотите простимулировать финансово. Ему мешают совсем другие вещи.
