Лекарь Фамильяров. Том 10 (СИ) - Лиманский Александр

Они приходили смотреть. Приглашение было поводом, а «весь коллектив», прицелом, и упаковано всё было в такую аккуратную вежливость, что предъявить им нельзя было ровным счётом ничего.

— Так, — я убрал карточку обратно в конверт. — Услышал всех. Идём мы туда или нет, решу утром, на свежую голову, такие решения на ночь не принимают. А сейчас всем спать. Комендант, тебе усиленное наблюдение.

— Есть усиленное! — Феликс развернулся к окну и распушился, увеличив несущую поверхность до предела. — Пост переходит на военное положение!

— На усиленное, — поправил я. — Военное у нас послезавтра.

Утром, до прихода Смолиной и Любови Степановны, я объявил решение:

— Идём по приглашению. Разведкой.

Возражений не последовало, последовали вопросы, и я разложил мотивацию по полочкам, благо ночь на неё ушла не зря.

— Смотрите. Не пойти нельзя, значит показать, что мы боимся или дуемся, а ни того ни другого им видеть не положено. Пойти всем табором тоже нельзя, нечего им разглядывать наш состав вблизи и нечего нашим лицам делать в их камерах, а камер там будет, поверьте, гуще, чем канапе. Поэтому клиника в день их праздника работает штатно, по расписанию, приём как приём. Пусть видят через улицу, их фейерверк нас не колышет, у нас пациенты.

— А если они там что-нибудь… устроят? — спросила Ксюша. — Вам двоим. На своей территории, при своих камерах.

— На собственном открытии, при трёхстах свидетелях и прессе? — я покачал головой. — Это самое безопасное место в городе на ближайшие годы. Там они будут беречь нас лучше собственной охраны.

— А кто идёт? — спросил Саня.

— Я. И Кирилл.

Денисов поперхнулся чаем.

— Я⁈ Михаил Алексеевич, я на таких мероприятиях как слон в посудной лавке. Я фуршет с трёх метров обхожу, вы же видели меня на аукционе, я канапе полчаса держал, не знал, куда деть…

— Слоны наблюдательны, — отрезал я. — Мне не нужен твой светский лоск, Кирилл, мне нужны твои глаза. Там будет оборудование, и по обрывкам, по шильдикам, по компоновке ты один из нас поймёшь, что у них стоит и почём. Смотреть будешь ты, разговаривать буду я. Разделение труда.

Денисов страдальчески повздыхал, но глаза уже загорелись знакомым инвентаризационным огнём, соблазн заглянуть в чужие ящики пересиливал у него страх перед канапе.

Саня долго дулся.

— А я, значит, опять пирожки охранять…

— Ты, значит, остаёшься в клинике, где за фальшстеной спит сам знаешь кто, — сказал я, и Саня дуться перестал. — И это, к слову, единственный пост, который я не доверю больше никому.

Лесть была грубая, зато чистая правда, а правда в качестве лести работает безотказно.

— И ещё, — добавил я, пока команда не разошлась. — Тем, кто остаётся, завтра работаем скучно. Образцово скучно. Никто не смотрит в их окна, не обсуждает их праздник при пациентах, и если кто-то из их гостей по ошибке зайдёт к нам, его принимают вежливо, как любого прохожего. Скука, наша парадная форма на завтра.

Вывеску расчехлили в полдень, при полном стечении нашего коллектива у окон.

Монтажники на подъёмнике сняли белую плёнку и через улицу заблестело золото. Буквы были объёмные, с подсветкой по контуру, высотой в половину этажа. На тротуаре под вывеской немедленно образовался стихийный митинг из прохожих с задранными головами, и даже наша очередь в приёмной сделала попытку сместиться к окнам всем составом, включая переноски.

Любовь Степановна, вышедшая посмотреть вместе со всеми, прищурилась и прочитала по слогам, вслух, с выражением:

— Э-во-лю-ци-о-на-ри-ум… — она помолчала, шевеля губами, и вынесла вердикт: — Та шо это за крематориум такой, прости господи?

Дальнейшая судьба заведения напротив в фольклоре нашей клиники была решена, как его ни называй официально, для внутреннего пользования оно отныне стало «крематориумом».

Денисов уже нырнул в компьютер и вынырнул с добычей:

— Есть сайт. Зарегистрирован месяц назад, сделан дорого. Читаю профиль, «Эволюционариум», центр селекции и развития фамильяров. Услуги… — он прокручивал, и голос его менялся с каждой строкой. — «Авторские линии» молодняка, собственная селекция. Вязки под заказ, подбор пар по эфирной совместимости. Программы стимуляции эволюции Ядра. Эфир-коррекция экстерьера. Подготовка к Сопряжению, сопровождение до результата… Прейскурант по запросу.

Смолина, вышедшая на шум между пациентами, прочитала перечень через плечо Денисова, и лицо её приобрело выражение, которое я уже научился распознавать, профессиональное несогласие, упакованное в нейтралитет.

— «Программы стимуляции эволюции», — процитировала она ровно. — Амбулаторно такие вещи не делаются. Это либо стационар с круглосуточным мониторингом Ядра и реанимацией под боком, либо… — она выдержала паузу и закончила, — либо красивое слово в прейскуранте.

— Фух, — выдохнул Саня. — Так это ж не клиника! Не лечат они, значит, не конкуренты. Пронесло, я уж думал…

Он осёкся, потому что заметил то же, что и остальные, тишину. Ксюша и Денисов смотрели на меня, и я понимал, что лицо у меня сейчас нехорошее, а сделать с этим ничего не мог.

— Это хуже конкурентов, — сказал я, подбирая слова по одному. — Конкурент отбирает клиентов. Эти будут их производить. «Стимуляция эволюции», «коррекция экстерьера», «сопровождение до результата»… Ты понимаешь, что это за услуги, Саня? Это разгон живых Ядер за деньги. Быстро, красиво, под ключ. А я тебе скажу, что бывает после таких услуг, я это видел. Через полгода это будут калеки, а не звери.

Слова «стимуляция эволюции» я произнёс спокойно, но вот внутри у меня было неспокойно.

Про химический разгон я знал не из справочников. Я помнил, как выглядела «стимуляция эволюции» в исполнении этих самых двоих, что вчера стояли на моём пороге с конвертом, порошок в еде, кровавый скачок уровня, замороженный стационар и мой барс, лучший зверь этого города, который бился в чужой химии и не узнавал своих. Шрам на ноге от той стимуляции остался у меня пожизненный, и он был самой малой из цен, Пуховик за то, чего не совершал по своей воле, расплачивался виной до сих пор.

А ещё, глубже, лежало воспоминание из прошлой жизни, которое я не доставал никогда и ни при ком. Лазурный Дракон. Взрослый, прекрасный, разогнанный чужими умельцами за предел.

Он умер у меня на руках, на столе, под всеми аппаратами Госпиталя, потому что разогнанное Ядро не останавливается по приказу, и вся моя хвалёная хирургия сгодилась тогда только на то, чтобы он умирал без боли.

И этим людям город собирался нести молодняк сам, в очередь.

— Так все расходимся, — скомандовал я. — Будем думать, что делать.

Все разошлись, а я дошел до стационара, пребывая в раздумьях.

— Не бывать! — грянуло с жёрдочки, и я вздрогнул: Феликс, оказывается, все слышал. И наблюдал за моим лицом и сделал выводы по-своему. Комендант раздулся до боевого объёма и митинговал уже в полный голос: — Не бывать произволу буржуев на нашей улице! Эксплуатация подрастающего поколения зверей в интересах капитала! Разгон невинных Ядер ради прибыли! Предлагаю резолюцию: всё сломать!

— Поддерживаю! — показался в дверном проеме Саня. Он вскинул руку с азартом, наконец простой и понятной задачи. — А чего у них там ломать, шеф? Я только гляну и вернусь!

— Отставить, — сказал я так, что митинг кончился. — Оба. Слушайте меня внимательно, повторять не буду. Эти двое вышли, зная, что их подставили мы. Доказательств нет, но знание есть, и с этим знанием они поселились напротив. Это значит, что любой кирпич, упавший на их территории, повесят на нас. Сломанная розетка, сбежавший зверь, чужой чих, мы первые в списке подозреваемых, мы под лупой, навсегда. Ломать ничего нельзя. Вообще ничего. Даже думать в эту сторону запрещаю, коменданта касается в первую очередь.

Феликс сдулся с оскорблённым шелестом. Саня почесал в затылке:

— Так, а чего тогда? Терпеть?

Я не ответил сразу. Я стоял и смотрел через улицу на золотые буквы, и злость внутри, медленно перестраивалась в рабочий инструмент. Ломать нельзя. Трогать нельзя. Пальцем касаться нельзя.