Лекарь Фамильяров. Том 10 (СИ) - Лиманский Александр

А их и не нужно трогать.

— Нет, — сказал я, и по моему голосу все поняли, что терпеть в мои планы не входит. — Мы сделаем иначе. Мы сделаем так, чтобы они сломали себя сами.

— А так бывает? — тихо спросила Ксюша, которая зашла в стационар минутой ранее.

— При правильно подобранных зрителях, — сказал я, — только так и бывает.

Через десять минут в стационаре стояла маркерная доска, извлечённая Саней из закромов, а Ксюша сидела перед ней в режиме протокола. Дверь мы прикрыли, у стойки правила Любовь Степановна, и посвящать её в военное планирование в план не входило, режим тишины распространялся на людей так же, как на сов. Смолина занималась пациентами.

— Диспозиция, — я снял колпачок с маркера. — Разбираем противника по швам. Шов первый.

На доске появилась строка: «разгон».

— Эфирный разгон безопасным не бывает. Никогда, ни при каких деньгах, ни на каком оборудовании, форсированная эволюция это всегда рулетка, спросите любого честного фамтеха. А теперь смотрим на их программу, специальная программа, сюрпризы для гостей. Что показывает такой салон на открытии, чтобы гости ахнули и понесли деньги?

— Демонстрацию, — тихо сказал Денисов. — Живую. Эволюция зверя на глазах у публики.

— Именно. Рулетка на сцене, при свидетелях. Это их шов, и они его выбрали сами. Шов второй.

«Молодняк», написал я.

— «Авторские линии», собственная селекция. Вопрос на миллион, откуда у людей, отсутствовавших в городе, готовые линии молодняка? Селекция это годы. Значит, молодняк покупной, с перекленной родословной. И если он из тех же рук, что топ-сегмент на аукционе, а рынок у нас тесный, то мы с вами знаем, что у этого молодняка под глянцем.

— Микротрещины, — сказал Денисов. — конвейер полировки. Тот самый.

— Проверить мы это не можем и не будем, не наша территория. Но помнить будем. Шов третий, последний.

«Публика».

— На открытие придёт элита. А элита ходит в такие места со своими фамильярами, напоказ, у кого уровень выше, у кого экстерьер дороже. И вот тут арифметика простая, звери чуют гниль и химию лучше любой экспертизы. Втащите в один зал два десятка чужих фамильяров и витрину полированного молодняка, добавьте разгон на сцене, и коктейль соберётся сам.

Я отступил от доски. Три строки смотрели на команду, команда смотрела доску.

— Теперь главное, и это прошу записать дословно. Мы не делаем ни-че-го незаконного. Ни одного действия за пределами закона, ни одного касания их территории. Мы делаем единственную вещь, собираем в их зале правильных зрителей. Всё остальное мажоры сыграют сами, по собственному сценарию, на собственной сцене.

— Правильных зрителей, — повторила Ксюша, занося в протокол. — Кого?

— Ход первый. Ирэна Львовна Штерн, — я написал фамилию на доске. — Питомник «Штерн», элитные линии, знакомство с аукциона. Ей я обязан звонком по совершенно легальному делу, она публично, потребовала независимого переосмотра купленной весной пары, и осмотр этот висит на мне долгом. Звоню, согласовываю дату. А к слову, разговором двух профессионалов, упоминаю, что напротив меня открылся салон с «авторскими линиями» и стимуляцией эволюции. Всё. Дальше ничего делать не нужно, заводчица её уровня на слова «авторские линии» встаёт в стойку. Она придёт на открытие сама, и придёт смотреть зубы каждому зверю.

Все присутствующие закивали.

— Ход второй, — я написал: «Дронов». — Напрямую ему никто не звонит, запрещаю категорически, профессор такого калибра чужие партии чует за ход. Но Штерн с ним в одном кругу, и новость об «авторских линиях» дойдёт до него за сутки без нашего участия. А дальше вспоминаем аукцион, судя по вопросам, которые Всеволод Константинович задавал распорядителю, когда того уводили под локотки, копать эту историю с полированным молодняком он уже начал. Его расследование само приведёт его на это открытие, нам достаточно не мешать.

— А что дальше? — спросил Саня.

— Ход третий. Комарова.

Ксюша поперхнулась протоколом:

— Комарова⁈ Она же… она же с ними!

— Вот именно поэтому. Кирилл, задача тебе, официальный запрос от нашего заведения в районный отдел надзора. Формулировка примерно такая, в связи с открытием по соседству объекта, заявляющего массовое содержание и демонстрацию молодняка, просим подтвердить соответствие условий содержания действующим нормам, поскольку санитарная обстановка на улице касается и нашего учреждения. Вежливо и по регламенту.

— Юридически безупречно, — Денисов уже строчил в блокноте. — Запрос зарегистрируют входящим, ответ обязателен в установленный срок… Михаил Алексеевич, это же рычаг. Если отмахнётся, то у нас на руках появится документ, что надзор бездействует. Отреагирует, ей придётся идти с проверкой к собственным… партнёрам. В день открытия у неё на столе будет лежать бумага, которая жжётся с обеих сторон.

— Пусть полежит, — согласился я. — бумага убеждает лучше весов, мы с тобой это недавно наблюдали.

— А давайте Паскаля зашлём! — Саня, до того слушавший с открытым ртом, дождался паузы. — Ну а чего? Он же невидимый! Прополз, посмотрел, что у них там в витринах, вернулся, доложил!

— Отставить, — сказал я, и во второй раз за день это слово прозвучало в подсобке. — Там камеры на каждом углу и чужая территория, а Паскаль у нас один. Его бережём. И вообще, Саня, вслушайся в план, в нём никто никуда не ползёт. В нём три телефонных звонка и одно заказное письмо. Состав преступления в этой операции отсутствует.

— А если у них всё пройдёт гладко? — Денисов, дописав запрос, поднял голову. — Демонстрация без сбоя, молодняк без нареканий. Что тогда?

— Тогда мы ничего не потеряли, — пожал я плечами. — Штерн посмотрит витрины и сделает выводы на своём уровне, запрос получит скучный ответ, а мы с тобой съедим по канапе и уйдём. План хорош тем, Кирилл, что у него нет проигрышного исхода, мы либо выигрываем, либо остаёмся при своих. Проигрывать в нём может только одна сторона, и это не мы.

— А мне чего? — не выдержал Саня. — Всем ходы, а мне?

— А тебе, Саня, самый важный ход, завтра ты весь день на хозяйстве и при звере за стеной. И чтобы к вечеру расходники в новое крыло были перетасканы, монтажникам утром нужен проход. Тыл, Саня, это не наказание. Тыл, это то, ради чего затевается всё остальное.

Ксюша дописала протокол, перечитала и подняла голову:

— Михаил Алексеевич… А у этого плана название есть?

— Есть, — сказал я, глядя на доску. — «Приём по записи».

Обед в подсобке накрывала Любовь Степановна, и вместе с пирожками на стол легла информация.

— Та я по-людски пообщалась, — говорила она, распределяя пирожки по едокам со справедливостью опытного раздатчика. — С грузчиками ихними, они у ларька курят, я им капустных вынесла. С уборщицей ещё, хорошая женщина, с тридцать восьмого дома, я её по поликлинике помню. Ну и так, по мелочи, с людями.

— И что люди? — осторожно спросил я.

— Та люди говорят, — Любовь Степановна села, разгладила фартук и приступила к докладу. — Народу там внутри тьма. Манагеры ходят в халатиках, красивые все, приглаженные, а руки-то немытые, халатик белый, а под ногтями чернота. Клетки завезли, уборщица говорит, красивые, шо в ювелирном, стекло, золото, подсветочка. Целую стену клеток. И на открытии, грузчики сказали, будут витрины с молодняком, зверят продавать станут, и представление обещают. С призами, говорят. Билетики VIP какие-то.

Над столом установилась тишина, команда переглядывалась. Разведсводка легла на нашу маркерную доску, совпав по всем трём швам, а по третьему даже с довеском, призы.

— А хозяева ихние, — добавила Любовь Степановна, помолчав, — вежливые, говорят. Здороваются со всеми, уборщице руку подал один. Только она мне сказала, глаза у них нехорошие. Здоровается, а глазами считает. Я таких в поликлинике видала, они потом главврачами становились.

Любовь Степановна подлила всем чаю с законной гордостью:

— Та я ж говорила, грузчики всё знают. Вы кушайте, кушайте.