Копье и кость - Машевская Анастасия

Маатхас не был бы самим собой, если бы за столь долгий срок пребывания рядом с маленькой таншей не обзавелся парочкой заинтересованных людей неподалеку от ее шатра. И сейчас эти доверенные лица сообщали, что Бану успешно вышла к границам Зеленого танаара, разбив перед тем главные силы Шаутов, отчего оставшиеся разбросанные отряды либо капитулировали, либо, совсем уж отчаянные, обратились к партизанской тактике. И еще – что она овдовела.

Сагромах корил себя – совсем недостойно благородного северного тана радоваться чужому горю. Но ничего поделать не мог. Образ гордой, даже немного высокомерной, но безупречно верной и проницательной, таинственной и непредсказуемой, как водная гладь, танши с по-особому горящими глазами и вытянутой, словно струнка, спиной давным-давно глубоко врос в самую грудину Маатхаса. Только на днях он отследил, что безотчетно помнил о Бансабире всегда: утром, вечером, на биваке, в битве – напоминание о том, что Бансабира Изящная все еще не дала ответа, не сделала выбора, просто не погибла, постоянно грелось на задворках сознания.

Умом тан понимал: надо отправить Бану и Каамалам письмо с соболезнованием, но сердце ликовало так безумно, что мужчина с трудом мог заставить себя просто сидеть на стуле, чтобы хоть как-то скрыть от окружения истинные чувства. При первой же попытке взяться за перо его дрожащие руки наверняка перепортят всю драгоценную бумагу, но ни одной ровной, вразумительной строчки не выведут. Того гляди, офицеры сочтут его слабоумным.

Сагромах делал медленные вдохи и выдохи, чтобы хоть как-то успокоиться. Мысленно пообещал себе даже не прикасаться к хмельному в ближайшую пару месяцев, чтобы ненароком по пьяни не выдать себя. И вскоре в том же окрыленном состоянии пораньше лег спать. Уснуть, конечно, не удалось. По лицу непроизвольно расползалась неприлично довольная улыбка до ушей: пусть все еще идет война, пусть они находятся в разных концах страны, пусть Бану вынуждена соблюдать годовой траур – у него, Маатхаса, все еще есть шанс.

Как ни изворачивался Дан, Бану упорно делала вид, будто совсем не понимает его твердолобых намеков насчет повышения. Серт, который пару раз по случайности оказывался свидетелем обрывочных фраз, похихикивал, наблюдая за потугами товарища. Уболтать таншу на что-нибудь эдакое – не кирасу полировать, заявлял блондин, трепля Дана по отросшей и потому слегка вьющейся темной шевелюре. Тут нужна практика в переговорах, да и без таланта не обойтись.

Дан отмахивался, злясь, скидывая руку Серта и мрачнея, как предгрозовая туча. Если он, Серт, такой умный и талантливый, пусть сам возьмет и поговорит с таншей! Это, в конце концов, и в его интересах тоже! Серт улыбался в ответ со словами: «Хорошо-хорошо, когда момент представится».

Но, сколько бы ни проходило времени, момент упорно не желал представляться. Серт не торопился, танше намеки Дана изрядно поднадоели, причем довольно скоро. Так что как-то раз она коротко одернула его подколом, а через день и вовсе прикрикнула, велев выметаться из шатра, пока она его за провинности вообще не распределила под исправительное начало Ула. Опечаленный Дан обиженно дулся и нет-нет да и срывался на подчиненных каким-нибудь очередным бестолковым приказом.

Бансабира отрядила нескольких человек из плененных красных, оставив в клетках их родичей, чтобы по всему Ясу разнесли весть о поражении Алого дома. Стоило ждать многозначной реакции на все это дело.

И события начали опережать друг друга. Союзы стали распадаться один за другим. Многие были просто не в силах воевать дальше – ведь теперь стало очевидно: сколько ни мсти, как ни злись, ни упорствуй – исход решен. На карте страны северяне начертали жирный неровный крест своих завоеваний и альянсов: вертикальная сабля соединяла линию от Раагаров через Ниитасов до Наадалов, горизонтальная тянулась от бежевых Вахиифов на западе, где сейчас с войсками сидел Сабир, до разбитых годом раньше Ююлов на востоке.

Те, с кем еще вчера воевала вся страна, стали самыми желанными союзниками; объединиться с Яввузами значило выйти победителем. С поражением старого Ранди Шаута не осталось больше ни одного альянса, способного дать Пурпурным отпор. Яс забился в агонии, и больше других – раманы, владыки страны, Тени Богов, которые теперь дрожали перед людьми.

В предвкушении финального аккорда Бансабира подошла к рубежам Зеленого танаара, оставив небольшой зазор в пограничье. Земли тана Аамута, отца царствующей раману Тахивран, соприкасались на юге со столичным округом Гавани Теней, на северо-востоке – с владениями Ююлов, на северо-западе и западе – с танааром Идена Ниитаса. И только на севере располагалась незначительная зона, которая прежде, до войны, особо не оспаривалась танами, условно принадлежа Ююлам, но в которой проживали уроженцы всех окрестных земель.

По этой полосе проходила самая длинная в Ясе дорога, соединяющая юг и север, столицу и Астахирский хребет. Относительно молодая, неплохо мощенная – она была куда лучше других дорог в Ясе. Ее проложили, только когда наконец в единую коалицию танов удалось включить и северян. От этого пути, подобно Долине тысячи рек, ответвлялись в стороны пути в земли соседей. И именно по этому тракту совершалось сообщение между домом Аамут и владениями тана Шаута.

Бансабира держалась от нужного пограничья чуть поодаль. Разделила неполные восемь тысяч солдат на три равные части. Две расставила с востока и запада от тракта, на почтительном расстоянии. Третью разбила на незначительные группы и раскидала между основными армиями, будто «начертив» дугу длинного лука. Сама встала с тремя сотнями в центре растянутой сети и замерла, зная, что теперь уже и впрямь никто не посягнет на нее в здравом уме. Разве что женщины дома Шаутов обозлятся и нахлынут внезапно, со всей яростью, но этим ее не проймешь. Поэтому Бану не сдвинется с места и будет ждать. Как ждет паук, когда дрогнет сигнальная паутинка.

Несмотря на то что переговоры Сагромаха увенчались успехом – в первую очередь для Лазурного дома Маатхас, – победа, казалось, не приблизилась ни на шаг. Потому что, когда, казалось, подступ к северу оказался чист, обозленные Шауты, Ююлы под предводительством жен, водных детей, племянников, даже частично Дайхатты и Вахиифы, которые ради этого сделали приличный бросок через полстраны, устремились на север. В большинстве не сговариваясь, кинулись к рубежам ненавистного альянса серебряных, голубых и пурпурных в надежде опрокинуть их наделы, пока хозяева заняты войной на югах. Раггары, стоило Сагромаху отойти от их столицы, перечеркнули соглашение, заключенное всего несколько дней назад, и набросились на приграничные земли Яввузов вместе с остальными.

Маатхас, предвидя такую возможность, решил пробираться на помощь Бану длинной петлей через собственные земли, чтобы пополнить запасы провизии и подлатать войска. К тому же такой ход воодушевит тех, кто держится уже из последних сил. Но существенного продвижения не вышло: пришлось, растянувшись тонкой, как истертая веревка, нитью, расположиться вдоль границ. На помощь подоспел Тахбир Яввуз, младший брат Сабира Свирепого, вышедший из ставки по первому запросу Сагромаха. А к Раггарам с диким рвением преданного ворвался Этер Каамал.

Иден Ниитас, чьи владения располагались в самом центре страны, обозначил четкий нейтралитет, заняв серьезную оборонительную позицию. Поскольку обозленные таны в силу местонахождения Сиреневого танаара с наибольшей легкостью могли окружить именно его (и не без причин: ведь именно Иден виновен в том, что проклятая Мать лагерей жива и полна сил!), старый и осторожный лис максимально укрепил гарнизоны, прекратив все прочие действия и отозвав войска из Желтого танаара. Никто не мог безнаказанно пересекать границы Сиреневого дома. «Защитник» отринул все договоренности, не отвергая их официально, и не принял ни одной новой, хотя предложения поступали регулярно. На запрос о помощи со стороны Сабира помочь «если не мне, то хотя бы Бану» Ниитас отозвался и вовсе не сдержанно: