Небесный всадник (СИ) - Кири Кирико

Мучает ли меня совесть? Не-а, не мучает. Она хотела сделать мне больно? Пусть отведает того же.

Но всадница не была бы той, кем её считают, если бы не нашла в себе силы попробовать атаковать меня. Отдам должное: я не сдерживался, когда пинал тварь, но ей всё равно хватило силы заставить себя, сквозь боль и с подкашивающимися ногами, почти застать меня врасплох.

Таньке хватило и скорости, и ловкости, чтобы рывком сократить дистанцию, после чего замах, удар, её кулак чиркает меня по левой руке да с такой силой, что рука просто отнимается, повиснув плетью. Боль резанула по мозгам.

Но её атака подставила саму дуру, которая оказалась прямо на расстоянии моей вытянутой сковороды, и та впечатывается ей прямо в харю. Может, удар кулака она бы и проигнорировала, но не удар железной сковороды.

Её траектория заметно сместилась в сторону. К чести Таньки скажу, что она попыталась встать, несмотря на боль, но тут же прохватила ещё один удар сковородой, а потом ещё один, после чего я пнул её прямо по сиськам.

У меня не было цели унижать или что-то подобное — кулаками такую дуру не свалишь, она и крепче, и выносливее. А сковородой я могу перестараться, проломив ей череп. Поэтому бил просто, чтобы парализовать её от боли туда, где было больнее всего. И к первому удару добавился сразу второй.

Сучка вновь сделала попытку броситься на меня, и она даже дотянулась, но по пути опять встретила сковороду, которая знатно выбила из неё дух. Она пролетела рядом, оттолкнув меня в стол так, что я чуть хребет не намотал на него. Теперь уже меня парализовало болью. А значит, кто быстрее встанет, тот и прав. И, кажется, у сучины шансов было больше. Медленно поднимаясь, она повернула ко мне заплаканное окровавленное лицо…

И получила в него сковороду.

Хорошо швырнул, метко. Мне кажется, я даже услышал что-то типа хруста. Как бы то ни было, она опрокинулась на жопу, держась за лицо.

С трудом оторвав себя от стола, я скривился от боли, которая меня парализовала. Мы, словно два инвалида, пытались подняться, но мне было заметно легче, чем просто никакой Таньке на четвереньках. Обойдя суку, я поднял сковороду и уже ребром опустил её прямо на хребет этой шлюхи.

Свалил на пол с первого раза, а потом прицелился и просадил ей ещё раз между ног, выдавив из неё тихий протяжный выдох:

— У-у-у-у-у-у-у-у-у…

Танька-не встанька окончательно свалилась… Нет, сука не свалилась, поднималась на трясущихся руках на четвереньки. Но меня уговаривать не надо по сто раз. Я просадил ей по сиськам два раза, и только после второго она завалилась набок, а я ещё пару раз добавил.

Жестокость? Был бы я жестоким, начал бы ломать ей кости, а так просто бил в самые чувствительные места, чтобы свалить тушу банальной парализующей болью. Никаких иных мотивов у меня не было. Кулаками я бы её не отработал точно, девка банально крепче меня.

Теперь уже не такая крутая и дерзкая, она лежала на боку и беззвучно плакала от боли. Вот шкаф и рухнул окончательно.

Перевернув её ногой на спину, я сел сверху, чтобы уже точно не дать ей встать.

Танька лежала подо мной, пуская слёзы из красных пухших глаз. Всё лицо было в крови из разбитого или даже сломанного носа. Её трясло, как в ознобе. Дыхание было прерывистым и частым, словно всаднице не хватало воздуха. Её глаза даже не могли сфокусироваться на мне. Униженная и побеждённая, эта сучка, надеюсь, запомнила, что такое быть слабой, хотя вряд ли сейчас вообще соображала. А теперь последний штрих…

Я схватил её за грудь что было сил и выкрутил. Учитывая, сколько я накостылял по ней, там сейчас должен быть один сплошной синяк. Мои предположения подтвердило её исказившееся в гримасе боли лицо, прыснувшие слёзы и жалобно задрожавшие губы.

— Мы уладили этот вопрос, Таня? — тихо спросил я.

Не отвечает. Сжал сильнее и выдавил из неё необычайно девчачье:

— Да…

— Можешь попробовать рассказать, но тогда поверят мне, слабому и прячущемуся за юбкой мальчику, а не сильной тебе. Будешь той, кого избил обычный смерд. А подумаешь меня как-нибудь подставить, убить, например, об этом узнает Серафина, будь уверена, я оставлю небольшую заметочку ей. Это на случай, если ты, тупорылая сука, даже чести не имеешь и решишь исподтишка ударить мне в спину. Ты поняла?

Сильные уважают лишь силу, и боятся они тоже лишь силу, потому что против лома нет приёма, если у тебя не нашлось ТТ с бронебойными пулями.

Она сдалась довольно быстро.

— Даю… слово…

— Что, прости?

— Даю слово… что не трону тебя… — просипела она.

На лице было видно, как она давится слезами от унижения, и… не знаю почему, но мне стало её жалко. Да, наверное, сыграл тот фактор, что она девушка, красивая, жалобно плачущая девушка, потому что будь это мужик, его бы никому не было жалко. Все бы сказали, что он тварь, чмо и заслужил, но вот девушка… это же девушка, как же так с ней можно…

Нет, можно. Она гораздо сильнее мужчины и напоролась за что боролась. У врага нет лица и пола.

— Нисса, ты ещё тут? — спросил я громко.

— Да, господин… — пискнул её испуганный голос.

— Принеси аптечку или где там у вас хранятся зелья для лечения. Неси сразу всё.

Надеюсь, что Танька-Сранька из тех, кто уважает силу, и, получив реальный отпор, больше пробовать меня на зуб не будет. В противном случае… да, возможно, надо намекнуть Серафине, что я опасаюсь за свою жизнь из-за Таньки-Сраньки, но не более.

Я восседал на плачущей дуре, которая медленно извивалась подо мной, до тех пор, пока не вернулась служанка. Так, что тут у них есть… Ну, было у них вообще всё. Понятное дело, главный ресурс, который сохраняет независимость империи, будут обеспечивать самым лучшим. А потому здесь и зелье от боли было, и, естественно, зелье лечения.

Одно я сразу сам выпил, а то спина словно отстегнуться пыталась. Туда же докинул и зелье лечения. А потом достал ещё парочку и покрутил их перед глазами помирающей от боли девушки.

— Я сейчас дам их тебе, но лишь потому, что верю в твоё слово, что ты не ударишь меня в спину. Эта тайна останется между нами тремя: тобой, мной и Ниссой, и с нами же умрёт. Никто никому не расскажет, никто никогда об этом не узнает. Мне всё равно, ненавидь меня или презирай, нам достаточно просто не общаться друг с другом и жить своей жизнью. Ты поняла?

Я не дождался ответа и сначала подал бутылёк с обезболом. Танька медленно открыла разбитые губы, вытянув их вперёд, и я осторожно влил его ей в рот. После этого туда же отправилось и зелье лечения, после чего я встал с девушки.

Отошёл в сторону и положил на стол окровавленную сковородку.

— Нисса, приберёшься здесь до завтра, хорошо?

— Да, господин.

— Спасибо.

И вышел, оставив Танюху обсыхать, напевая себе песенку про то, что я бью женщин и детей. Детей, правда, ещё не бил, но с такими темпами всё ещё впереди. А что касается девушек… да какая это девушка? Она меня одной рукой ну пусть не подняла, но рывком забросила на стол, а это не хухры-мухры. К тому же здесь феминизм, все равны, ну а я, скажу честно, тоже ярый феминист. Только что в себе эту черту открыл, когда с ней дрался.

Как бы то ни было, я пошёл спать с чистой совестью и каким-то внутренним удовлетворением, совсем позабыв обо всём, что меня тревожило до этого. А наутро встречал последствия произошедшего. И, если быть достаточно точным, их не было от слова «совсем».

Я пришёл в столовую, где как ни в чём не бывало служанки уже расставляли еду и приборы, почти сразу после колокола. Девушки-всадницы, ещё не до конца проснувшиеся, зашли сразу за мной и теперь занимали свои места. Кто-то со мной поздоровался, кто-то нет.

Татьяна-Несмеяна была среди всадниц и сделала вид, что меня вообще не видит. Даже взглядом не дала понять, что я есть или что-то между нами произошло. Её лицо выглядело так, будто вчера мы и не метелили друг друга на кухне. Как по мне, это наилучший исход, хотя Серафину всё-таки предупрежу. Кстати, а вот и она.