Я – Легенда! Дилогия (СИ) - Бор Жорж

Дальше, через одно место от Безуглова, развалился в кресле Виктор Михайлович Колесников, по прозвищу Мажор, самый молодой из присутствующих, лет тридцати с небольшим, аккуратный, гладко выбритый, с дорогими часами, которых у обычного скаута быть не должно.

Командир отряда «Серебряные», самого удачливого из набранных за последние пять лет, ещё не успел ничего особо потерять (ну, кроме своих людей, конечно же) и поэтому в Совете держался с уверенностью человека, для которого слово «потеря» пока ещё было словом из чужого словаря. Ну а погибшие скауты? Ну, у них такая работа. Род Покровских опекал «Серебряных» открыто, и Колесников этого ничуть не стеснялся; напротив, складывалось впечатление, что он считал такое положение вещей единственно разумным.

Напротив него, через стол, сидела Марфа Петровна Згурская – единственная женщина в Совете и единственный его член, к кому никто никогда не пытался обращаться по прозвищу. Командир отряда «Тихих», в котором было больше всех полукровок, при этом в большинстве своем они были женщинами. Самой Згурской было под сорок, дама она была сухая, жилистая, с коротким тёмно‑русым карэ и спокойным усталым лицом женщины, которая давным‑давно взяла на себя ответственность и достойно несла это бремя все эти годы. Её отряд считался лучшими следопытами управления, и за её внимание временами тихо торговались сразу несколько великих родов.

Рядом с ней – Гаврила Кузьмич Платов, командир «Зелёных Псов», человек, которого Совет любил не за внешность, а за то, что он всегда говорил правду. Низкорослый, с тяжёлыми покатыми плечами, с лицом крестьянина из дальней деревни, побитым оспой на котором почти не отражалось эмоций. И прозвище было ему под стать, звали его Кувалда.

Про Кувалду говорили, что он один из немногих, у кого в роду были рунники, а сам он с детства чувствовал движение кристаллической связи телом, как другие чувствуют ветер. С аристократами Кувалда открыто не дружил, но и не ссорился; он просто делал свою работу и считал всех остальных людей слегка раздражающим обстоятельством.

И последний, сидевший наискосок от Воронова, – Илья Глебович Мирской, командир «Серых», тот самый «тихий и странный чудак с экзотическим даром», о ком в управлении говорили много странных вещей и которого предпочитали при возможности обходить даже капитаны. Худой, среднего роста, с белёсыми, словно выцветшими глазами и тонкими руками с длинными аристократическими пальцами, никак не вязавшимися с его репутацией.

Звали его Тень и звали так не за красивые глаза. Ходили слухи, что Гильдия Убийц готова забрать его со всем его отрядом в любой момент, уж слишком ценным и специфичным кадром он являлся. Тень говорил мало, никогда не повышал голос и обладал удивительным свойством – рядом с ним лампы горели чуть‑чуть тусклее, как будто часть света он забирал себе на какие‑то свои нужды. Аристократов он, по слухам, не выносил физически. Аристократы платили ему той же монетой и, что особенно ценно, побаивались.

– Ну что, друзья, – глухо начал Воронов, обведя стол своим медленным взглядом и ненадолго задержавшись на пустом месте посередине, – за тех, кто не дошёл.

Все, не вставая, подняли свои стопки. Подняли – кроме одной, той самой, накрытой хлебом. Выпили молча, поставили обратно тяжело, в один такт, как ставят оружие на предохранитель.

– А теперь, – Воронов отёр губы тыльной стороной ладони и положил на стол мускулистые руки, – давайте по делу. И начнём, пожалуй, с того, о чём всё равно будем говорить. Мастер.

– А что Мастер? – спокойно отозвался Безуглов, не поднимая глаз от своей стопки. – Контракт у него закрыт, отряд жив, бумаги в порядке. Что ты еще хочешь обсудить, Старший?

– Я хочу обсудить, – так же спокойно ответил Воронов, – почему один из лучших капитанов управления, отслуживший своё, не делает то, что делают все нормальные отслужившие, а сразу же подписывается под молодого, никому не известного барона. И почему этот барон, заметьте, оказывается носителем фамилии из чёрной секции. Я понимаю, что Мастер волен поступать как хочет. Но Совет капитанов – это место, где мы такие вопросы задаём вслух. Иначе зачем это все. Кроме этого, по нашим правилам, он всё еще член Совета, пока лично не придёт сюда, на это самое место, – Воронов ткнул пальцем в пустое кресло. – И не откажется от него официально.

– Всё так, но Мастер лёг под Орлова, – лениво вставил Колесников и позволил себе короткую усмешку. – Под Орлова из черной секции. Господа, мы всерьёз обсуждаем человека, который не доживёт до зимы? Вся история чёрной секции – это длинный список покойников, это факт. Ни один Мастер и его Святые ничего в этом факте не изменят. Через месяц‑другой мы помянём и барона, и его гвардию и разойдёмся по своим делам. Я не вижу темы.

– Ты, Мажор, вообще много чего пока ещё не видишь, – негромко произнёс Платов, и Колесников чуть напрягся, потому что Платова он слегка опасался и это было оправданно, но свою репутацию нужно блюсти. – Мастер далеко не дурак. Если он пошёл, значит, он что‑то увидел. А мы пока сидим в дыму и гадаем.

– Что он мог увидеть в безродном выскочке? – пожал плечами Колесников.

– Кристалл, – коротко сказала Згурская и аккуратно положила руки на стол. – Необычный купол, сильный кристалл. Да, с нашей точки зрения это всё еще «безродный выскочка», как говорят аристо, но этот человек за неделю прошёл путь, на который у иных уходит три поколения. Я бы не стала иронизировать.

– Спасибо, Марфа, – без выражения уронил Воронов. – Дальше.

– Дальше, – Згурская чуть наклонилась вперёд, – у меня по этому Орлову собрана кое‑какая информация. Не полная, но интересная. Дикий барон Строгин мёртв, сыновья его также мертвы, а вот дочь и младший сын живы и сейчас находятся под Орловым. Кристалл у него точно не класса Б, но какой именно – никто не знает, даже великие рода до сих только гадают по этому поводу. И это странно. Купол над диким баронством стоит и его мощь… скажем так… впечатляет. На территорию его пытались зайти Овчинниковы, но не зашли. – Она сделала паузу. – Не зашли, господа. Понимаете, что это значит?

– Это значит, что Овчинниковы не очень‑то и хотели, – снова влез Колесников.

– Это значит, – спокойно поправил его Безуглов, – что у мальчика хватило сил и людей, чтобы их не пустить. И что один из этих людей был Мастер. У которого, заметьте, после последнего рейда осталось семеро. И этими семерыми он сделал то, чего не сделали отряды управления, поднятые великим родом по полной тревоге.

В зале на несколько секунд стало тихо. Где‑то за стеной, в основном кабаке, кто‑то засмеялся пьяным смехом, потом кто‑то его хлопнул по спине, и смех оборвался. Воронов слушал эту тишину, опустив голову, и молчал ровно столько, сколько ему было нужно.

– Хорошо, – сказал он наконец. – Теперь о висяках. У нас, господа, на сегодняшний день шестнадцать отрядов, у которых официально истёк контракт, а закрытие так и не оформлено. Шестнадцать. На прошлом Совете я говорил, что больше десяти это уже ненормально. Сегодня говорю: у пяти срок истек больше года назад, а «Весельчаки» не могут уйти на пенсию уже больше двух лет. Руководство филиалов это прекрасно понимает, но сделать ничего не может. Новых «дембельских» заданий нам в этом квартале спустят ровно три. Три, господа, а на шестнадцать.

– И все три, – ровным голосом произнёс Мирской, – будут такими, что закрыть их можно будет только посмертно. Как обычно. Все мы помним как вышли месяц назад «Дикие» на пенсию. Вперед ногами.

Это была первая фраза, которую он произнёс за весь вечер, и от неё в зале сделалось ощутимо холоднее. Лампа над столом коротко моргнула.

– Илья Глебович, – мягко обратился к нему Воронов по имени отчеству, а не по прозвищу, – не нагнетай.

– Я не нагнетаю, Степан Терентьевич, – Мирской был удивительно вежливым человеком, как для скаута, и также предпочитал обращаться к товарищами по имени‑отчеству. Он поднял на Воронова свои светлые глаза. – Я констатирую. У меня в отряде четверо отслуживших. Контракт каждого из них продлевается уже третий рейд. Последнее «закрывающее», которое мне пришло, было – найти и вернуть из Пылающих гор офицерского сына, который ушёл туда полгода назад и за которым с тех пор сходили в один конец три отряда. Я отказался. Мне прислали новое – то же самое, только с дополнительной премией. Я отказался второй раз. Мне прислали третье. Угадайте, что было в третьем.