Лекарь Фамильяров. Том 6 (СИ) - Молотов Виктор

Во второй раз за день, шины зашуршали под окном. Коротко и резко хлопнула дверца машины. По ступеням крыльца, размеренно и четко застучали каблуки, тем же шагом, что и в момент, когда я оперировал химеру. Над дверью тренькнул колокольчик.

Антонина Викторовна Комарова остановилась на пороге и оглядела приёмную так, будто принимала её в собственность. Серый костюм сидел без единой складки, в правой руке планшет, волосы стянуты в тугой пучок, ни одной выбившейся пряди. Тонкие губы тронула узкая усмешка, и понравилась она мне куда меньше, чем крик в операционной час назад: тогда она злилась, загнанная в угол, а теперь была спокойна и довольна.

Меня Комарова будто не заметила. Прошла мимо, не повернув головы, прямо к боксу, наклонилась над прорезями и заглянула внутрь, к спящему зверю.

— Ох, — произнесла она громко, на всю приёмную, и прижала свободную руку к груди. — Ох, бедная. До чего же довели животное.

В голосе было ровно столько жалости, сколько нужно для зрителей в первом ряду. Она цокнула языком, выпрямилась и медленно пошла по приёмной, держа планшет наготове. Провела пальцем по краю стойки, осмотрела подушечку. Заглянула в угол за вешалкой, скользнула взглядом по лицензии в рамке над столом Ксюши, по витрине с препаратами. Пол я вымыл, протёр и стойку, так что зацепиться было не за что, и шаг её делался всё медленнее, а складка у губ залегала глубже.

У дверного косяка она всё-таки нашла, к чему придраться: чиркнула ногтем по табличке с режимом работы, повернула её к свету.

— Табличка пыльная, — сообщила она с удовлетворением и что-то отметила в планшете. — Антисанитария в зоне приёма.

Пыли на табличке было на полногтя, в углу, куда тряпка не доставала. На фоне опечатывания клиники замечание звучало смешно, и она сама это понимала, но записала с таким видом, будто поймала меня на разделке трупов посреди приёмной.

Ксюша вжалась в спинку стула и следила за её перемещениями, как следят за осой в комнате. Шипучка под столом замерла серой кляксой.

Грузный, всё это время мявшийся у стойки, решил, должно быть, что молчание затянулось, и шагнул вперёд доложиться.

— Антонина Викторовна, тут у нас всё чисто, по красоте, — начал он, и в голосе зазвучала искренняя профессиональная радость. — Зверь поступил в тяжелейшем состоянии, на грани эфирного коллапса. Панцирь в куски, Ядро в красной зоне. Я по первичной ориентировке думал, мы дохлятину оформлять едем. А гражданин Покровский его вытащил. Стабилизировал Ядро, свёл контур мембраны — я, Антонина Викторовна, такого и в синдикатовских госпиталях не каждый раз вижу. Жизни сейчас ничего не угрожает, показатели в зелёном.

— Транспортабелен? — сухо спросила она, и было слышно, что отчёт о моих успехах ей поперёк горла.

— Вполне. Хоть сейчас вези, — удовлетворённо ответил грузный.

— Вот и славно, — с ноткой ядовитого недовольства процедила Комарова.

Чем дольше грузный говорил, тем кислее становилось лицо Комаровой. Похвала в мой адрес расходилась с тем сценарием, что она писала по дороге сюда. На словах «жизни ничего не угрожает» инспекторша поморщилась и, обрывая хвалебный поток грузного, подняла ладонь.

— Я не спрашивала вашего мнения о малярных талантах районного ветеринара, — сказала она, по-прежнему не глядя на грузного. — Меня интересует статус животного и его происхождение. Этим и займёмся.

Грузный осёкся на полуслове, переглянулся с напарником и отступил к стойке. Радости в его лице заметно поубавилось.

Я следил за Комаровой и понимал, куда дует ветер. Работу мою она прищучить не могла, работа была сделана чисто, и её собственный инспектор подтвердил это при свидетелях. Значит, заходить она станет с другой стороны, со стороны бумаг. Легального происхождения у этой химеры отродясь не водилось, и Комарова, похоже, чуяла это нутром.

Она отстегнула от пояса служебный сканер, плоскую чёрную коробочку с узким экраном, и склонилась над боксом. Сунула руку в прорезь, нашарила шею спящей химеры, прижала прибор под нижнюю пластину, туда, где петам вживляют идентификационный чип. Сканер пискнул.

По экрану побежали строки.

Экран меня не интересовал, я смотрел на её лицо и видел, как оно меняется. Комарова прочла одну строку, чуть нахмурилась, провела пальцем вниз, прочла следующую, и усмешка из предвкушающей стала голодной. В уголках глаз собрались мелкие довольные морщинки. Она даже сканер отвела и поднесла снова, будто хотела убедиться, что не ошиблась и счастье настоящее.

— А вот это уже любопытно, — проговорила она почти ласково, не отрываясь от экрана. — Зашито, надо признать, неплохо. Для районного коновала даже на удивление неплохо.

Комарова выпрямилась и наконец-то посмотрела на меня, впервые, как переступила порог. В глазах стояло неприкрытое торжество.

— Только вот незадача, Покровский. — Голос её сделался почти медовым. — Этот чип… номер на нём числится за Синдикатом «Алмазный Клык», — она постучала наманикюренным ногтем по экрану. — А само животное по государственной базе проходит как уничтоженное при выбраковке. Три месяца назад. То есть, по всем документам, этого зверя не существует. Его списали и сожгли ещё весной.

Я молчал, а в голове складывалась картинка, которую я предпочёл бы не знать. Синдикаты выбраковывают слабых или увечных боевых зверей, списывают их по акту как уничтоженные, а на деле туши и полутуши утекают на сторону, в подвалы вроде той арены на Шестнадцатой линии, где их за деньги стравливают между собой до последнего.

Толик привёз мне такого. Списанного, по всем бумагам несуществующего, с чужим клеймом в шее. И я его спас. Не зная про базу и чужое клеймо, просто потому, что зверь хрипел у меня на полу детским голосом и просил, чтобы стало не больно. То, что для меня было рядовой операцией, в устах Комаровой превращалось в уголовную статью.

Дежурные за моей спиной притихли. Я услышал, как жилистый переступил с ноги на ногу, а грузный, кажется, только теперь сообразил, кого он нахваливал при начальстве, и какого цвета теперь будет его собственный рапорт.

Комарова шагнула ко мне. Каблук отчётливо щёлкнул по чистому кафелю.

— Вы хоть понимаете, гражданин Покровский, во что вляпались? — Она держала паузу, смакуя каждое слово. — Вы оказали сложную, дорогостоящую медицинскую помощь контрабандному боевому зверю. Существу, которого по всем документам не существует в природе. На языке Уголовного кодекса это называется соучастием в теневом обороте нелегальных петов. А с учётом того, чей это чип, дело потянет куда серьёзнее, чем районная клиника с пыльной табличкой.

— Зверь умирал у меня на полу, — сказал я ровно. — Я ветеринар. Я лечу то, что ко мне приносят, и не требую у издыхающего животного паспорт и справку о происхождении.

— Незнание не освобождает от ответственности, Покровский. — Она почти промурлыкала это, наслаждаясь. — Вы человек грамотный, должны понимать.

Спорить дальше смысла не было. Я перебирал в голове варианты так же, как перебирал утром схемы, когда стандартные препараты не шли. Звонить знакомому юристу было поздно. Пока тот доберётся до окраины, клинику давно опечатают. Качать права при свидетелях означало подарить ей в протокол запись с моим возмущением, а большего повода ей и не надо. Оставалось тянуть время и не давать ей ни единой лишней зацепки сверх той, что уже лежала в боксе у двери.

Комарова отвернулась от меня, растягивая удовольствие, и обернулась к дежурным. Планшет уже был наготове.

— Так, оформляем по полной, — голос её снова сделался деловым и сухим. — Изымаем всю медицинскую документацию и записи с камер наблюдения. Оборудование переписываем по описи, до последнего датчика. А клинику опечатываем до окончания расследования. Прямо сейчас.

Я стоял неподвижно, держа руки в карманах халата, и со стороны это, должно быть, сходило за спокойствие. Считал я в этот момент совсем другое.

Слово «оборудование» она бросила небрежно, мелочью в конце списка, но именно от него у меня похолодело под ложечкой. Взгляд сам ушёл за её плечо, в приоткрытую дверь стационара, где ровно и успокаивающе горел багряный огонёк термовольера.