Попаданка. Эра Пепла - Прохорова Надежда

«Вот это находка, — мысленно улыбнулась я. — Сегодня определённо мой день.»

Я взяла одно полотенце, мягкую сорочку, свежее бельё. И отнесла этот скромный, но такой ценный клад в ванную комнату, положив всё на скамейку, что так удобно располагалась рядом с лоханью.

Вернувшись в кухню, я смотрела на воду в кастрюле, которая никак не хотела закипать. Мне казалось, что прошла вечность, а на поверхности лишь лениво поднимались редкие, мелкие пузырьки. Я стояла, глядя на живые, жаркие языки пламени, и чувствовала, как это тепло начинает медленно расходиться по холодной комнате, согревая не только воздух, но и меня саму, даря странное, глубокое спокойствие.

Наконец, вода начала издавать первые предгрозовые бульканья, сообщая, что она на подходе к кипению. Я сняла кастрюлю, обмотав ручку тряпкой, и осторожно понесла её в ванную комнату. Вылила почти кипяток в лохань. Потом открыла кран с холодной водой, регулируя температуру до идеальной — горячей, но не обжигающей. Добавила щедрый кусок того самого, пахнущего щёлоком мыла. Запах, конечно, был далёк от лавандового, но сейчас он пах для меня одним — очищением. Настоящим, физическим.

Я сбросила с себя грязное, пропахшее потом, землёй и страхом платье, стянула липкое от пота бельё и с облегчением отшвырнула их в угол. Первый шаг в тёплую, замутнённую мылом воду был... чистым блаженством. Абсолютным. Я опустилась в лохань с глухим, невольным стоном облегчения, позволив воде закрыться над плечами. На секунду мир прекратил своё существование. Не было ни прошлого, ни будущего. Были только тепло, обволакивающая тишина и ощущение, что с кожи, с волос, с самой души смываются целые слои чужой жизни, тяжёлого дня и накопленного стресса.

Я не могла остановиться. Намыливала руки, лицо, тело снова и снова, с каким-то почти детским, иррациональным усердием, пока пена не начала вываливаться через края лохани, растекаясь по полу веселыми белыми хлопьями. Пусть. Я позволяла себе эту маленькую, никому не видимую шалость. После того, что произошло — после взрыва, пробуждения в чужом теле, каторжного труда и унижения у забора — я заслужила хотя бы это.

Я встала, взяла стоявший рядом кувшин и окатила себя чистой, уже прохладной водой из-под крана. Мурашки побежали по коже, но под ними я чувствовала нечто новое — чистоту. Я смыла не только этот день, но и всё, что ему предшествовало. Я быстро вытерлась грубым, но прекрасно впитывающим полотенцем, и надела свежую рубаху. Ткань была прохладной и удивительно мягкой, пахла солнцем и долгой сушкой на ветру. Это ощущение было почти роскошным.

Прибрав за собой в ванной, я вернулась в комнату. Пора было подкрепиться. Я достала кашу и кусок вяленого мяса, что так щедро «с барского плеча» выделила мне «добрая тетушка», и приступила к неспешной трапезе. Каша была суховатой, мясо жевалось с трудом, требовало усилий, но даже это не могло остановить меня от простого, животного желания восполнить силы и дать измождённому телу долгожданную пищу.

И пока я жевала, мысли, сдерживаемые весь день деятельностью и открытиями, наконец ворвались внутрь, настойчивые и неумолимые. Что, чёрт возьми, произошло? Огонь.Взрыв. Удар. Тьма. Потом — это пробуждение в другом времени, в другом теле. Я умерла? Или я просто в отключке, и это просто защитная реакция моего мозга, вырисовывающая этот невероятно детальный мир вокруг, который поэтому и кажется таким реальным? Или... что-то другое? Прорыв в другую реальность? Теории кружились в голове, сталкивались, не находя ответа, только порождая новые вопросы. Одно было ясно как день: нужно найти путь домой. К себе. К своей жизни. А пока я здесь. Я — Онира. Пока что. Эта мысль, вместо того чтобы подавить, странным образом укрепила меня. Надежда на возвращение зажглась внутри крошечным, но упрямым огоньком и отозвалась твёрдой теплотой в сознании.

«Я вернусь, — прошептала я сама себе в тишине комнаты. — Я просто обязана вернуться домой.»

В окно уже смотрела густая, синяя темнота ранней ночи. Я потушила лампу, погасив последний островок дрожащего света в доме, и подошла к окну, прижавшись лбом к холодному, слегка запотевшему стеклу. Тишина за окном была почти абсолютной, нарушаемой лишь редким стрекотом сверчков.

И тогда я услышала. Сначала — далёкий, едва различимый гул, больше похожий на грохот приближающейся грозы. Потом — чёткий, дробный, стремительно нарастающий топот. Копыт. Много копыт. Этот звук, чуждый и угрожающий, рассекал привычную пространственную ткань деревенской тишины. И он приближался. Не со стороны полей, а с другой окраины, откуда, судя по всему, шла большая дорога.

Сердце заколотилось где-то в горле. Я инстинктивно вжалась в стену рядом с окном, боясь высунуться, но отчаянно пытаясь разглядеть что-то в кромешной, непроглядной тьме.

Их было много. Тьма у дороги вздыбилась, заплясала в скупом свете тусклой, только что взошедшей луны, наполнилась низким, сдержанным рокотом и приглушённым звоном металла о металл. Мимо моего дома, по главной улице деревни, пронеслась сплошная, тёмная лавина. Ни криков, ни окриков — только сокрушительный, целенаправленный, несущийся куда-то грохот копыт, промчавшийся сквозь, казалось, спящее поселение и растворившийся в ночи на другом его конце.

Тишина, которая воцарилась после, была оглушительной. Ни лая перепуганных собак, ни тревожных криков, ни даже привычного скрипа ставней. Ничего. Как будто деревня затаила дыхание, вжалась в землю. Или... дыхание у неё просто выбили?

Что-то случилось. Что-то важное. Возможно, страшное. Но если бы была настоящая беда — нападение, пожар, — поднялась бы тревога, зажглись бы факелы. А здесь была только эта давящая, полная недосказанности тишина и отдалённый, замирающий вдали топот.

Я медленно вернулась к кровати, забралась под грубое, но тяжёлое и тёплое одеяло. Тело ныло приятной, мирной усталостью после тепла, чистоты и сытости.

«Если бы случилось что-то по-настоящему ужасное, вся деревня стояла бы на ушах, — попыталась я успокоить себя. — Наверное, это просто... проезжали. Гонец. Или патруль. Да.»

Но холодок тревоги, тонкий и острый, как лезвие, уже поселился внутри, рядом с только что обретённым покоем, нарушая его хрупкую гармонию.

Я закрыла глаза, и усталость, сильнее любых страхов и размышлений, накрыла меня тяжёлым, беззвёздным, милосердным покрывалом. Для самой себя я даже не заметила, как провалилась в глубокий, беспробудный сон.

И лучше бы я не засыпала.

Глава 9

Холод… Холод и гнетущая, вязкая сырость окутывали меня во тьме. Это была не просто ночь или отсутствие света. Это была субстанция, живая и плотная. Она обволакивала, давя мнимой заботой, обманывала своей вседозволенностью. Я стояла на полу босиком, и леденящий холод, твердый и гладкий, как керамическая плитка, проникал в кожу ступней, а тело сотрясал мелкий, неконтролируемый озноб, пробирая до самых костей. Изо рта вырывалось короткое облачко теплого пара, которое тут же бесследно растворялось в непроглядном мраке. Я зажмурилась, потом снова открыла глаза — ничего. Только та же густая, абсолютно чёрная пелена.

«Где я?» — первая мысль ворвалась в мою голову, острая и чёткая.

«Что это за место?» — Тревога и паника, холодные, скользкие тени, начали медленно красться в моё сознание, не предвещая ничего хорошего.

Я решилась. Собрав волю в кулак, я открыла рот и произнесла: «Тут кто-то есть?»

Но ничего не вышло. Ни единого звука. Не шёпота, не хрипа — только безмолвное движение губ. Ужас, острый и мгновенный, пронзил меня. Я подняла руки и обхватила своё горло ледяными пальцами. Что происходит? Думала я, не понимая, почему я не могу издать ни звука, куда делся мой голос? В нарастающей панике я начала крутить головой, безумно вглядываясь в беспросветную тьму.

И тут, в этой немой и непроглядной темноте, я наткнулась взглядом на кошмар. Кошмар, которого просто не могла себе представить.

Я увидела их.