Леди-попаданка из замка Лавенбри - Соколова Надежда

— Найра Виктория, — сказал Эдвард, и голос у него был глубокий, ровный, — для нас честь быть принятыми в вашем доме.

— Благодарю, — ответила я. — Прошу, присаживайтесь. Сейчас подадут чай.

Мы расселись: герцог в кресле у камина, его сыновья на диване, я — напротив, в своём кресле. Служанка внесла поднос с чаем — фарфоровым, с золотой каймой, — маленькими пирожными с кремом и песочным печеньем с корицей. Я разлила чай сама — так было принято, и это давало мне возможность занять руки и не смотреть постоянно на гостей.

— Как ваши дела, найра? — начал герцог, отхлебнув чаю и чуть поморщившись — видимо, напиток показался ему недостаточно крепким. — Как урожай? Я слышал, у вас отличная пшеница в этом году.

— Благодарю, ваша светлость, неплохо. Джек — мой управляющий — говорит, что мы собрали больше, чем в прошлом году. Зима, надеюсь, пройдёт спокойно.

— Прекрасно, прекрасно. А как ваши мастерские? Говорят, у вас работают художницы? Бесприданницы из хороших семей?

— Да, шесть девушек. Они пишут портреты и пейзажи на заказ. Работы хорошие, есть спрос.

Герцог кивнул с одобрением, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение — или на расчёт. Я не стала разбираться.

— Вы удивительная женщина, найра. Управляетесь с поместьем, с мастерскими, со всем хозяйством — и всё одна. Без мужа, без опоры. Это достойно восхищения.

Он сказал это с особым нажимом на последние слова, и я почувствовала, как в воздухе повис намёк — тяжёлый, как запах духов, которыми он был надушен. Я сделала глоток чая — он был крепким, с лёгкой горчинкой, — и ответила ровно:

— У меня есть прекрасные помощники, ваша светлость. Джек, найра Эста, слуги. Я не одна.

— О, конечно, конечно, — герцог чуть подался вперёд, и его кресло скрипнуло под тяжестью. — Но всё же, госпожа, женщине в вашем положении нужна надёжная опора. Мужчина, который разделит с ней заботы. Мой старший сын, Эдвард, — он указал на сына, и в его голосе послышалась гордость, — прекрасный управляющий. У него имение в двух днях пути отсюда, и он мог бы…

— Отец, — тихо сказал Эдвард, и в его голосе послышалось смущение — не наигранное, а настоящее, от которого у него чуть порозовели уши. — Не смущай найру Викторию.

— Я не смущаю, я говорю дело, — герцог добродушно хохотнул, и смех его прокатился по гостиной, отразившись от высоких потолков. — Найра Виктория, вы ведь понимаете, что я имею в виду? Мы бы могли породниться. Эдвард — человек серьёзный, надёжный, хозяйственный. Или Ричард, если вы предпочитаете более молодого. Он, правда, мечтатель, но добрый и честный.

Ричард покраснел — густо, до корней волос, — и уставился в чашку, словно надеялся в ней утонуть. Эдвард сохранял невозмутимость, но я видела, что и ему неловко: он сидел прямо, как на приёме, и не смотрел ни на отца, ни на меня.

Я поставила чашку на столик — тихо, без стука, — и посмотрела на герцога с вежливым, но ничего не выражающим лицом. Я чувствовала, как внутри поднимается что-то похожее на усталость. Не злость, не раздражение — просто усталость. Третий раз за два месяца. Один и тот же разговор, одни и те же слова, одни и те же намёки.

— Ваша светлость, я тронута вашей заботой. Право, тронута. Но я вполне справляюсь сама. Поместье в порядке, люди сыты, дела идут. Я не чувствую нужды в… переменах.

— Но, найра, — герцог не сдавался, и в его голосе появилась нотка настойчивости, — вы молоды, хороши собой. Неужели вы не хотите семьи? Детей? Продолжения рода?

Я чуть склонила голову набок — медленно, спокойно. Этот разговор был мне знаком, я слышала его уже трижды и трижды отвечала одно и то же. Но герцог, видимо, считал, что настойчивость — лучший путь. Что ж. Я умела быть настойчивой тоже.

— Ваша светлость, — сказала я мягко, но с той твёрдостью, которую он, надеюсь, услышал, — я ценю ваше предложение и вашу заботу. Но я не ищу мужа. Я не ищу перемен. Мне хорошо так, как есть. Если я когда-нибудь передумаю, я непременно дам вам знать. А пока — давайте наслаждаться чаем и беседой. Расскажите, как ваши охотничьи угодья? Говорят, у вас появились новые соколы?

Герцог помолчал, потом рассмеялся — громко, искренне, хотя в глазах мелькнула тень досады, которую он не сумел скрыть. Смех его прокатился по гостиной и затих где-то под потолком, в лепнине.

— Ах, найра! Вы умеете уйти от ответа, как дипломат. Хорошо, хорошо, не буду настаивать. Но я не отступлюсь, слышите? Я упрямый старик.

— Я заметила, — улыбнулась я, и в этой улыбке не было ни вызова, ни холода — просто вежливое признание его правоты.

Разговор перешёл на другие темы — охота, погода, новости из столицы. Эдвард и Ричард постепенно расслабились и даже включились в беседу: Эдвард рассказывал о новом коне, которого приобрёл на ярмарке, — гнедом, с белой звездой на лбу, — и в его голосе слышалась неподдельная увлечённость, которая делала его моложе и проще. Ричард говорил о книге, которую читал, — что-то о путешествиях на восток, — и в его глазах загорался тихий огонёк, когда он описывал далёкие города и обычаи. Я слушала, кивала, задавала вопросы — вежливо, внимательно, но без малейшего интереса к тому, что герцог пытался мне навязать. Я видела, что оба сына — неплохие люди. Что Эдвард надёжен, а Ричард добр. Но это ничего не меняло.

Когда они уехали — а визит длился около двух часов, — я проводила их до крыльца, пожелала доброго пути и вернулась в холл. Дворецкий закрыл за ними дверь — тяжёлую, дубовую, с коваными петлями, — и я осталась одна в тишине. Тишина была плотной, тёплой, своей. Я слышала, как затихает стук копыт за окном, как возвращаются на свои места слуги, как где-то в глубине замка снова начинает идти обычная жизнь.

Поднявшись в свою гостиную, я села в кресло у камина и закрыла глаза. В голове было пусто и спокойно. Герцог с сыновьями уехали, и это было хорошо. Я не чувствовала ни раздражения, ни вины. Просто усталость от светской болтовни и лёгкое облегчение от того, что всё закончилось.

Я вспомнила, как герцог сказал: «Вы умеете уйти от ответа, как дипломат». Улыбнулась про себя. Может быть, и так. Но на самом деле я просто не понимала, зачем всё это. Зачем менять свою жизнь, своё одиночество, свою тишину на что-то другое. Мне было хорошо. И этого было достаточно.

Дождь за окном снова начал накрапывать — тихо, еле слышно, — и его стук по стеклу был мягким, убаюкивающим. Я взяла чашку с остывшим чаем и сделала глоток. День продолжался.

Глава 9

Я сидела в кресле, держа в руках тёплую чашку, и смотрела, как за окном накрапывает дождь. Чай был крепкий, с мятой, и его тепло разливалось по телу, успокаивая после визита герцога. Мысли текли медленно, сами собой, возвращаясь на год назад — к тому дню, когда всё началось.

Тогда была осень, такая же серая и дождливая, как сейчас. Я сидела в этой самой гостиной, разбирая с Джеком счета за лето — цифры расплывались перед глазами, и я уже не первый час пыталась свести концы с концами, — когда дворецкий доложил, что приехала какая-то женщина с дочерью и просит принять. Я велела проводить. Тогда я ещё не знала, что этот визит изменит многое — и в моей жизни, и в жизни этих двух женщин.

Она вошла — невысокая, худая, в поношенном платье, которое когда-то, видимо, было дорогим, но теперь выцвело и обтрепалось по краям, а на локтях проступили тонкие заплаты, аккуратные, но заметные. Женщина лет пятидесяти, с усталым лицом и руками, которые знали и работу, и нужду — пальцы были длинными, но покрасневшими, с коротко остриженными ногтями. За ней, чуть поодаль, стояла девушка — высокая, нескладная, с бледным лицом и тёмными волосами, убранными в простую косу. Некрасивая. Совсем некрасивая — слишком длинный нос, слишком широкий рот, слишком острые плечи, слишком тонкая шея. Но в ней было что-то, что заставило меня задержать на ней взгляд. Может быть, спокойствие. Может быть, достоинство, которое не зависело от платья и причёски. Она не прятала глаза и не горбилась, как привыкли горбиться те, кто годами слышит только отказы.