Восхождение Морна. Дилогия (СИ) - Орлов Сергей

Я загнул четыре пальца и посмотрел на Феликса.

– Продолжать? Или ты думал, что я год был помолвлен с Алисой и не удосужился разобраться, за что именно меня продают?

Феликс моргнул. Быстро, непроизвольно, как человек, который ожидал увидеть одно, а увидел совсем другое. Он‑то наверняка думал, что старший брат все эти годы только и делал, что пил на балах и гонял слуг. Золотая молодёжь, пустая голова, будущий муж при умной жене. А тут вдруг цифры, расклады, понимание того, как устроена реальная политика.

Неприятный сюрприз, да, братец?

– Папа мне всё это объяснял, – добавил я. – Подробно, с картами и цифрами. Хотел, чтобы я понимал ценность сделки. Только тогда товаром был я, а теперь – ты. Забавно, как быстро всё меняется.

Феликс дёрнул щекой. Пальцы на рукояти меча сместились, перехватывая поудобнее. Хорошо. Злится. Злой человек делает ошибки, а мне сейчас только это и нужно.

– Кстати, – я чуть склонил голову, будто мне пришла в голову случайная мысль. – А как к этому относится сама Алиса? Или вы эту тему деликатно обходите в разговорах?

– Не твоё дело.

– Да брось, мне просто любопытно. Мы с ней год были помолвлены. Прогулки, вечера у камина, разговоры о будущем. Она много чего рассказывала. И показывала тоже.

Феликс дёрнулся. Попал.

– Знаешь, что она мне говорила про тебя? Когда мы гуляли по садам и строили планы на будущее? Она называла тебя «запасным вариантом». Говорила, что ты слишком стараешься всем понравиться и это выглядит жалко.

Жилка на виске Феликса забилась чаще.

– И вот мне интересно, братец. Каково это – быть запасным вариантом? Знать, что она год шептала мне на ухо, какой я замечательный, а на тебя смотрела как на мебель? Что переключилась на тебя только когда я «сломался»?

– Заткнись.

– А она уже перестала сравнивать? Или до сих пор?

Печать на его запястье полыхнула. Воздух вокруг руки задрожал от жара, и щёку опалило, будто я стоял слишком близко к костру. Лицо у Феликса стало белым, только пятна на скулах горели.

Вот теперь он по‑настоящему злой. Может, даже слишком. Ещё немного, и он перестанет думать вообще, а мне нужно, чтобы он делал ошибки, а не просто сжёг меня на месте.

– Ладно, ладно, – я поднял руки в примирительном жесте. – Погорячился. Забудь про Алису, это было лишнее. Давай лучше поговорим о документах.

Феликс смотрел на меня с таким выражением, будто прикидывал, поверить в моё раскаяние или сразу ударить. Решил пока не бить. Мудро.

– Нам не о чем говорить. Эти бумаги никуда не пойдут.

– Потому что компрометируют твою будущую родню?

– Потому что союз с Волковыми важнее твоей мелкой мести.

Я моргнул. Потом ещё раз, медленнее.

– Мести? Какой мести?

– Брось придуриваться, Артём! Ты ненавидишь Алису за то, что она тебя бросила. И теперь хочешь уничтожить её семью этими бумагами. Отомстить через документы, потому что в открытую не можешь.

Он говорил это с такой уверенностью, будто излагал очевидные факты. Небо голубое, вода мокрая, Артём страдает от неразделённой любви и жаждет мести.

Я смотрел на него несколько секунд, пытаясь понять, серьёзно ли он. Судя по лицу – абсолютно серьёзно. Он правда в это верил. Построил в голове целую историю про отвергнутого влюблённого, который вынашивает коварные планы. И всё это за считанные минуты.

Хрена себе уровень самоубеждения.

– Братец, – сказал я наконец, – а ты, оказывается, идиот.

– Что?

– Мне плевать на Алису. Совершенно, абсолютно, бесповоротно плевать. Она была частью сделки, которую заключали без меня, и когда сделка сорвалась, я испытал примерно столько же горя, сколько испытываешь, когда отменяется скучный ужин с дальними родственниками. То есть никакого. Скорее даже облегчение.

Феликс нахмурился. В его картине мира что‑то не сходилось, и это его явно раздражало.

– Ты врёшь.

– Зачем мне врать? Чтобы произвести на тебя впечатление? Поверь, братец, твоё мнение обо мне – последнее, что меня волнует. Сразу после цен на репу в северных провинциях.

Я помолчал, давая ему время осознать сказанное. Потом кивнул на стопку документов с волчьим гербом.

– А вот что меня действительно интересует – так это девочка‑лисица, которую держат здесь в клетке. Помнишь её? Рыжая такая, шерсть клочьями, сидела у самой двери. Ей лет двенадцать, может тринадцать. И на бумагах, которые описывают её как «товар», красуется герб твоей будущей родни.

– Мне плевать на эту лисицу.

Он сказал это ровно, без каких‑либо эмоций.

– Мне плевать на всех химер в этих клетках. Это не моя проблема, не проблема нашей семьи, и уж точно не повод ломать политический союз, который строился годами.

Я смотрел на него и пытался понять, что чувствую. Злость? Отвращение? Разочарование? Нет, ничего из этого. Просто усталость и, пожалуй, что‑то похожее на жалость.

Передо мной стоял шестнадцатилетний мальчишка, который искренне верил, что понимает, как устроен мир. Который думал, что просчитал всё на три хода вперёд, а на самом деле не видел дальше собственного носа.

– Знаешь, Феликс, я думал, что ты умнее. Что за маской послушного сына есть какие‑то свои мысли, своя голова на плечах. А оказывается… нет.

– Не смей…

– Подожди, – я поднял руку, останавливая его. – Давай на секунду забудем про мораль, про Алису, про пленных химер. Поговорим на языке, который ты понимаешь: на языке выгоды и политики.

Феликс замолчал. Не потому что согласился, а потому что не ожидал такого поворота. Он готовился к спору о добре и зле, а я вдруг сменил правила игры.

– Волковы торгуют химерами, – продолжил я. – Не сами, конечно, через посредников и подставных лиц, но следы ведут прямо к ним. Эти документы – точно не единственные доказательства. Есть Крюков, который запоёт соловьём, едва ему покажут палача. Есть Засыпкин в городе, который прямо сейчас наверняка лихорадочно соображает, как спасти собственную шкуру. Есть десятки людей в этой сети, перевозчики, охранники, покупатели, и каждый из них что‑то да знает. Кто‑то видел лица, кто‑то слышал имена, кто‑то хранит письма с печатями.

Я сделал паузу, давая словам осесть.

– Так что рано или поздно это всё равно всплывёт. Не завтра, может быть, не через год и даже не через пять. Но всплывёт обязательно, потому что такие вещи всегда всплывают. Слишком много людей замешано, слишком много денег крутится, слишком много обиженных, которые захотят отомстить. И когда это случится, Морны окажутся по уши в дерьме вместе со всем великим, мать его, родом Волковых.

Феликс слушал, и я видел, как меняется выражение его лица. Злость никуда не делась, но к ней примешалось что‑то ещё. Не страх, скорее расчёт. Он начал думать, а это уже было кое‑что.

– Как считаешь, остальные великие дома упустят такой шанс? Разорвать на части сразу два рода, которые имели глупость связаться друг с другом? Северные спят и видят, как бы отгрызть кусок от западных земель. Золотарёвы давно точат зубы на торговые пути. А тут им преподносят готовый повод на блюдечке. «Морны покрывали работорговлю Волковых». Красиво звучит, правда? Прямо заголовок для имперского вестника.

Я отступил на полшага, прислонившись к краю стола. Не потому что боялся, просто мне нужно было немного пространства для маневра.

– И последнее, чисто практическое. Люди, которые способны на такое, – я кивнул на стены кабинета, – способны на что угодно. Сегодня они продают чужих детей, завтра решат, что неудобного союзника проще убрать, чем договариваться. Ты уверен, что хочешь породниться с такой семьёй?

Тишина. Феликс стоял неподвижно, и я видел, как борются в нём злость и здравый смысл.

– Последний раз предлагаю, – голос его стал тихим, почти усталым. – Уходи. Забирай своих людей и уезжай из города. Я не хочу тебя убивать.

– Не хочешь или не можешь?

– Не вынуждай меня проверять.

Я посмотрел на меч, который всё ещё упирался мне в горло. На огонь, тлеющий на его ладони. На его лицо, где злость мешалась с сомнением, а сомнение – с чем‑то похожим на страх. Не передо мной, нет. Перед тем, что я сказал. Перед будущим, которое он раньше не рассматривал.