Хранитель Замка. Дилогия (СИ) - Молотов Виктор

У многих из них ещё и отвалились ножки. И на месте сломов темнели наросты, которые я узнал раньше, чем взял кубок в руки.

— Этот стоял в малой столовой, — сказала Эльза из-за моего плеча. Графиня вошла сквозь стену без предупреждения и теперь разглядывала стол хозяйским взглядом после долгой отлучки. — На третьей полке буфета, справа. Я помню. Из него пили на моей помолвке.

Я взял кубок аккуратнее.

— Из него выпьют ещё. Как только я его выправлю.

— Это позорище я к столу не допустила бы, — фыркнула она.

— Запомню как экспертное заключение, — Генрих Карлович тоже был здесь.

— А мне кажется, этот кубок вовсе золотой! — Альбина подняла один к окну.

— Это огневое золочение по серебру. Оно часто тускнеет в сырости и в земле. Кипячение в слабой лимонной кислоте всё покажет, — пояснил я.

Ещё в неё добавлялось немного серной.

— В кислоте⁈ — удивилась Альбина.

— В слабой. Перчатки и окно нараспашку. И дышать через раз будем, — объяснил я.

Сначала мы отмыли грязь. Потом поставили на переносную плитку кастрюлю, и в зале запахло химией.

— Сколько держать надо? — Альбина задавала вопросы на каждом этапе.

— Пока не покажет. Смотри на цвет, не на часы: кислота работает с металлом, а не с расписанием.

Альбина всё равно засекла время. Снабженец в ней доверял часам больше, чем цвету.

Тихон заглянул на запах, повёл носом у порога и удалился.

«Начальник, если ты решил травить крыс, то с ними я бы и сам управился. Без этой гадости».

— Это для серебра.

«Серебру тогда сочувствую».

Альбина морщила нос всю дорогу и жаловалась на запах, но от кастрюли не отходила. Из раствора кубок вышел другим: позолота тусклая, но золотом отдавала. Серебро под ней честное.

А на дне, под слоем черноты, проступило клеймо. Крошечное, в полногтя: щит и две буквы.

— Паспорт вещи, — сказал я и повернул кубок к свету. — Мастер ставил, чтобы через пятьсот лет кто-нибудь знал, чьи руки.

— Кёнигсбергское, — Генрих Карлович склонился над клеймом с наслаждением архивиста. — Гильдейское. Сверю по реестру, у меня есть в библиотеке выписка за тысяча пятьсот сороковые.

— Вы храните реестр гильдейских клейм? Зачем?

— Я храню всё, Виктор Александрович. Вопрос лишь в том, в какой описи искать.

Я взял кубок с отломанной ножкой и показал Альбине чёрные наросты на сломе.

— Видишь? Это олово. Какой-то криворукий мастер веков триста назад припаял отломанную ножку оловом.

— А что, нельзя было? — захлопала она глазами.

— Можно. Если ты не думаешь о том, кто будет чинить после тебя.

— Его звали Ганс, — сообщила Эльза, не отходя от стола. — Я говорила, что олово не годится. Он ответил, что госпоже графине не следует разбираться в припоях.

— И что с ним стало?

— Ничего. Умер в свой срок, в своей постели. А ножка отвалилась через сорок лет, ровно как я обещала.

Каспар стоял в дверях мастерской и смотрел на стол. Внутрь не входил: после нашего разговора он, похоже, решил хотя бы здесь держать себя в руках.

Я объяснил. Олово для серебра — смерть. Оно въедается в металл, и если начать паять твёрдым серебряным припоем, под горелкой, олово расплавится первым. При своих двухстах с небольшим градусах оно сработает как флюс и проест в серебре сквозную дыру.

— А магией? — спросила Альбина.

— Магией тоже нет. Сплав уже изменён. Что въелось, то въелось.

— Тогда как?

— Только руками очищать.

Я взял шабер, трёхгранный скребок, и начал снимать олово. С противным сухим скрипом, миллиметр за миллиметром, пока под чёрным не показалось светлое.

Альбина морщилась от звука, но смотрела завороженно.

— А почему не напильником? Быстрее же.

— Напильник снимет и олово, и родное серебро. Шабер снимает только то, что просишь. Реставрация вообще про это: снять чужое, не тронув своего.

Скрипели мы так до самого вечера. Когда олово переставало поддаваться, кубок снова уходил в кастрюлю, потом опять под шабер.

— Одиннадцать единиц очищено, — подвёл Генрих Карлович под конец. — Восемь серебряных, две золочёные, одна под вопросом.

— Под вопросом какая? — уточнил я.

— Та, что Альбина считает золотой. Я предпочитаю дождаться экспертизы.

К концу перед нами лежал чистый металл. Где ножка отдельно от чаши, где помятый венчик, где утраченная накладка, но всё честное, готовое к работе.

— А вмятины как исправить? — Альбина покрутила кубок с завалом.

— Серебро вязкое. Стальным молотком бить нельзя: потянется и истончится. Нужны шпераки — фигурные наковаленки: их заводят внутрь сосуда. И киянки из дерева или сыромятной кожи. Инструмент заказан, приедет на днях.

— То есть пока не чиним? — она даже расстроилась.

— Пока займёмся кое-чем другим.

Я достал с края стола пузатый сосуд с носиком. Серебро потемнело до свинцового, крышки не было, и на боку зияли два пустых гнезда.

— Ой, какой старинный чайник! — обрадовалась Альбина. — Только ручка отвалилась.

Я усмехнулся.

— Садись. Двойка по истории.

— За что⁈

— Этому «чайнику» лет пятьсот. А чай в Европу завезли на век позже. Так что это винный кувшин. Или рукомой: руки мыть на пирах, перед едой.

Альбина посмотрела на кувшин с уважением, потом на меня с ещё большим.

— А ручка где?

— Она сгнила. — Я показал на пустые гнёзда. — Ручки делали из морёного дуба или фруктового дерева. Теплоизолятор, чтобы не обжигать руки о металл. В сыром подвале дерево истлело, а гнёзда остались.

— Рукомой, — подтвердила Эльза, взглянув на сосуд. — Из такого мне подавали воду для рук. Только серебро было чищено до зеркала, а слуга держал его двумя руками и не дышал.

— И как менять? — интересовалась Альбина.

— Сделаем новую.

— А вы меня научите? — тут же спросила она.

— Конечно.

Заготовку я достал из ящика. Морёный дуб, чёрный и твёрдый.

Работали резаками. Первую стружку я снял сам, показывая хват: резак от себя, большой палец на упоре, никогда навстречу ладони. Вторую сняла Альбина, криво и с восторгом.

— Криво, — сказал я.

— Зато сама!

— Это да, — согласился я и отдал ей черновую сторону. Чистовую оставил себе.

Она снимала стружку и слушала, потому что за работой я всегда говорю, а слушать ей было интересно.

— На этой земле жили немцы, — рассказывал я, вытачивая изгиб. — И у них была своя застольная культура. Вилькомы, например.

— Кто?

— Огромные приветственные кубки. «Вилькомм» — «добро пожаловать». Цеховая вещь: высокий сосуд на подставке, вокруг кружки поменьше. Пили из них при вступлении нового мастера в цех. Делали с шестнадцатого века, чаще из олова, а дорогие — из серебра.

— А монеты? — Альбина кивнула на тарелку у края стола, в дно которой были впаяны кружки металла.

— Мюнцбехеры. Кубки и тарелки с монетами. Иногда среди монет попадались редкие, дороже самой посуды. И были двойные кубки: два одинаковых, складываются в один.

— А зачем два?

— Чтобы никто за столом не оказался выше. Ставили гостям, которых принимали как равных. Хозяин пил из одной половины, гость из другой, и обе половины были неотличимы.

Эту часть истории я помнил ещё из прошлой жизни, и она не отличалась. Так было со многим, что обошла магия. Вот к ней я сам до сих пор не привык.

— Красиво, — Альбина замолчала на секунду. — Это надо записать! — Альбина уже открыла блокнот с котиками, тот самый из найденных. — Для экскурсии. К нам же будут ходить, а я расскажу про вилькомы!

— Записывай. Только не «огромные», а «большие заздравные». Точность в музее важнее восторга.

— Откуда вы всё это знаете?

Я помолчал, снимая стружку.

— Раскопки. В прошлой… пару лет назад работал на раскопках. Здесь, в этих краях, такого находили много.

Здесь — в тех краях. В том Калининграде, где орденские замки стояли кирпичной готикой на валунных фундаментах, а Тевтонский орден был просто орденом.