Следующим этапом развития этой ветви мелькитского летописания стала хроника, составленная около 780 г. и включившая, помимо анналов 728/746 г., записки о преемстве православных Антиохийских патриархов 742–763 гг. В свое время было высказано предположение, что автор этого сочинения мог жить в Эмесе (Хомсе), судя по частоте упоминания этого города на страницах летописи[25]. В литературе встречаются также попытки отождествления составителя хроники 780 г. с Георгием Синкеллом, палестинским монахом, переселившимся в Византию около этого времени и написавшим всемирную историю, доведенную до правления Диоклетиана[26]. Умирая, Георгий передал завершение своего труда Феофану Исповеднику (760–819). Среди источников, которые задействовал Феофан при описании ближайших к нему двух столетий, была и хроника 780 г. Несомненно, она была написана по–гречески, коль скоро константинопольский историк мог ею пользоваться. Таким образом, возрождение византийской историографии после анабиоза «темных веков» было стимулировано ближневосточным влиянием в лице Георгия Синкелла и хроники 780 г.[27]
Давно замечено, что греческие историки позднеантичной Византии, даже авторы церковных историй, были в массе своей светскими людьми — чиновниками или юристами. Укажем в этой связи, что их сирийские собратья, ментально принадлежавшие уже Средневековью, происходили из среды духовенства и монашества. В классической Византии[28] летописцы, начиная с Георгия Синкелла и Феофана Исповедника, тоже были выходцами из монашеской среды. В отличие от индивидуализма людей античности, летописцы–монахи демонстрируют средневековое самоуничижение[29]. Однако на Христианском Востоке, наряду сучеными монахами, постепенно складывается иной тип историка — блестящего светского интеллектуала на службе у мусульманской правящей элиты. Эти христианские книжники владели арабским языком и интересовались арабо–мусульманской политической историей не меньше, чем делами своих единоверцев.
Наверное, первым примером человека такого типа был маронит Феофил бар Тома (Феофил Эдесский) († 785) — придворный астролог халифа аль–Махди, переводчик греческой литературы, обладавший причудливыми вкусами[30], и автор всеобщей истории, начинавшейся от сотворения мира и доведенной до времени жизни автора. Служба мусульманским властителям ничуть не умерила конфессиональное рвение летописца, который целенаправленно исключал из своих трудов упоминания о монофизитах. Хроника Феофила не сохранилась, но была использована рядом позднейших авторов (Дионисием Тслль–Махрским, Агапием Манбиджским, Бар ‘Эвройо)[31].
Во второй половине VIII — начале IX в. Христианский Восток пережил глубокий и не до конца понятный кризис. Прервались византийские традиции жизненного уклада, духовной и материальной культуры. Перестали строиться церкви, пришло в упадок монашество. Почти исчезли писатели и святые. В мелькитской среде все меньше оставалось носителей греческого языка, а сирийский стал языком консервативной крестьянской субкультуры: на нем лишь переписывали богослужебные книги, но не создавали новых сочинений. Мелькиты всё более переходят на арабский язык в быту и в письменности. Рождается новая арабоязычная православная историография.
Средневековый расцвет
Сложение нового субэтноса — православных арабов — стимулировало мелькитских книжников к массовым переводам на арабский язык христианского литературного наследия, созданию культурного фундамента для своего народа. В общем контексте этой активности развивалось и оригинальное творчество на арабском языке, прежде всего апологетическая и полемическая литература. Историописание той эпохи тоже ориентировалось на цели религиозной полемики. Оно должно было укрепить идентичность единоверцев и дать им аргументы для идейного противоборства с конкурирующими религиями и исповеданиями.
По имеющимся данным, первым православным историографом, писавшим на арабском языке, был ученый–энциклопедист Куста ибн Лука (ок. 830–912). Уроженец Баальбека, в юности некоторое время живший в Византии, потом работавший в столице халифата и окончивший свои дни в Армении, Куста кажется похожим на Феофила Эдесского широтой дарований и интересов. Позднейшие авторы знали его как врача, философа, математика, астронома, музыканта, переводчика, религиозного полемиста. С равной легкостью он писал на сирийском, арабском и греческом языках. В череде трудов Кусты его историческое сочинение «Книга рая» (Kitаb al–firdaws) оказалось отодвинутым на задний план и почти забытым. Причина этого, конечно, в том, что оно не дошло до нас. Однако отдельные фрагменты исторического сочинения Кусты ибн Луки сохранились в трудах позднейших летописцев, прежде всего в несторианской «Хронике Сеерта» XI в. и у мелькитского хрониста X в. Агапия Манбиджского. Эти заимствования из Кусты позволяют заключить, что «Книга рая» представляла собой пространный исторический труд, больше похожий на цепочку рассказов, чем на сухие погодные записи, и охватывала по меньшей мере период IV–VII вв. (но скорее всего, начиналась от сотворения мира и доходила до времени жизни автора). К сожалению, у самих этих позднейших летописей утрачены финальные части («Хроника Сеерта» обрывается на 650 г., сочинение Агапия — на 777 г.), однако нетрудно предположить, что Агапий должен был широко использовать «Книгу рая» после того, как закончился его предыдущий источник — летопись Феофила Эдесского.
Младшим современником Кусты ибн Луки — впрочем, едва ли знавшим о его трудах, — был патриарх Евтихий Александрийский[32], известный также под арабским именем Са‘ид ибн Батрик (877–940). Ему принадлежит масштабный труд по всемирной истории «Ожерелье драгоценностей» (Nazm al–gawhaf), древнейшее из дошедших до нас арабо–христианских сочинений такого жанра[33].
Евтихий следует схеме исторического процесса, господствовавшей в византийской историографии: стержнем мировой истории выступает диалог Бога и человечества, разворачивающийся на страницах Библии. Однако помимо иудео–христианского вектора в повествование вплетаются другие сюжетные линии — персонажи греческой, римской, иранской (сасанидской) истории. Бросается в глаза египетский патриотизм автора, его интерес к событиям, разворачивавшимся на берегах Нила. Повествуя о Вселенских Соборах, Евтихий на многих страницах обличает ереси того времени: творчество Александрийского патриарха было ориентировано на актуальные задачи религиозной полемики. Появление на исторической арене арабов–мусульман Евтихий выделяет в особый раздел хроники. Византия пропадает из поля зрения летописца к концу VII в. Чувствуется, как ослабели связи ближневосточных православных с их заморскими единоверцами. На страницах летописи остаются лишь политическая история халифата (само членение информации идет по правлениям халифов) и жизнь ближневосточных мелькитов. Повествование «Ожерелья драгоценностей» доведено до 936 г.
Сочинение Евтихия Александрийского ждала на редкость счастливая судьба. Оно сохранилось во множестве копий, было использовано православными, коптскими, латинскими и мусульманскими хронистами Средневековья, переводилось на сирийский и греческий языки, а в XVII в. стало одним из первых арабских исторических трудов, изданных в Европе. Протестантские теологи обращались к хронике Евтихия как к аутентичному источнику по церковной истории раннего христианства, не искаженному позднейшей католической традицией.
Мелькитское летописание Средневековья четко делится на две ветви — египетскую, в лице Евтихия, и сирийскую, представленную хрониками VIII в., Кустой ибн Лукой и увенчавшуюся всемирной историей епископа Аталия Манбвджского[34]. Агапий (Махбуб) ибн Кустантын жил почти одновременно с Евтихием. Известно, что Манбиджский епископ находился в процессе работы над своей хроникой в 942 г. Сохранились лишь три ее фрагментарные копии, текст самой полной из них обрывается на 777 годе.
