Если Евтихий в своем изложении всемирной истории опирался на линейную схему исторического процесса, разработанную раннехристианскими хронистами начиная с Юлия Африкана (III в.), то Агапий ориентировался на другую модель византийской историографии, созданную сирийцем Иоанном Малалой (VI в.). Хроника Малалы представляет собой чудовищный коктейль из искаженных обрывков библейской, греческой, вавилонской, египетской мифологии и истории. Это не столько научный труд, сколько сказочный роман на потребу непритязательным массовым вкусам Средневековья. Как ни странно, именно Агапий, педантичный и бесстрастный ученый, ничуть не похожий на эмоционального Евтихия, воспринял сказочно–мифологическую концепцию Малалы.
Подобно египтоцентризму Евтихия, Агапию свойственно особое внимание к сирийской церковно–политической жизни. Особенно это заметно с VI в., когда иссякли многие византийские источники хрониста. Теперь текст хроники распадается на два параллельных потока — общевизантийская история и сирийские дела (церковные события, византийско–иранские войны, урожаи, знамения). Лапидарные записи иногда разбавляются беллетризованными рассказами, что в целом несвойственно для Агапия.
С начала VII в. Агапий вводит новый раздел — «Дела арабов». Какое–то время композиция летописи определялась «пограничным» культурно–политическим положением сирийского наблюдателя: автор писал о Византии, внутренних делах халифата и византийско–арабских войнах. Однако с 740–х гг. арабо–мусульманская история оттесняет на периферию всё прочее. Несомненно, эти страницы летописи восходят к несохранившейся Истории Феофила Эдесского. Остается лишь сожалеть, что текст вскоре обрывается, скрывая от нас уникальные подробности политической истории халифата, равно как и картину мира христианских историков Аббасидской эпохи.
На Агапии завершилась раннесредневековая сирийская ветвь летописания мелькитов. В силу неясных причин его творчество не было в должной мере востребовано читателями и оказало весьма мало влияния на дальнейшее развитие арабской историографии. Египетская ветвь одержала верх в конкуренции с сирийской в силу несомненных научных и художественных достоинств хроники Евтихия или же по причине каких–то внешних факторов, возможно гибели большей части списков книги Агапия в бурную эпоху Крестовых походов.
Наряду с собственно историческими сочинениями, ценными источниками по истории ближневосточных христиан выступают некоторые другие литературные памятники мелькитов, прежде всего жития святых VIII–XI вв. (см. Том II настоящей Антологии). Как известно, границы жанров в средневековой литературе были достаточно свободными, и историческая литература в этом отношении не является исключением. Пограничное место между историей и агиографией (в широком понимании, включающем тексты не только о святых, но и о святынях) занимает новооткрытый текст Известия о разорении дамасского кафедрального собора аль–Марйамиййа, произошедшем, предположительно, во время погромов христиан в Дамаске в 924 г. Интересный пример соединения жанров похвального Жития и городской хроники представляет собой Житие Антиохийского патриарха Христофора († 967), в котором нашла отражение военно–политическая история северной Сирии эпохи Византийской реконкисты[35]. Значительные фрагменты из этого произведения, созданного младшим современником патриарха Ибрахимом ибн Юханной, были включены арабо–христианскими историками в свои хроники. Житие Иоанна Дамаскина в изложении иеромонаха Михаила с Дивной горы ок. 1085 г. хотя и повествует о временах, отстоящих от жизни автора на три с половиной века, предваряется вступлением с описанием взятия Антиохии сельджуками в 1084 г., то есть уникальным свидетельством выжившего очевидца.
Высшей точкой развития средневекового мелькитского летописания стало творчество Яхьи Антиохийского († после 1034 г.), продолжателя хроники Евтихия. Яхья родился в последней трети X в. в Египте (одно время ученые даже считали его родственником Евтихия), а в 1014 г. переселился в Антиохию вслед за многими своими единоверцами, спасавшимися от гонений фатимидского халифа аль–Хакима. Как писал Яхья о своих историографических интересах, «душа человеческая более всего рвется к познанию современных событий»[36]. Его хроника охватывает период около ста лет — с 936 по 1034 г., в том числе время жизни автора. Хотя в центре внимания летописца находятся перипетии военно–политической истории Византии и Арабского Востока, поданные отстраненно, без малейших эмоций, он не выпускает из поля зрения и судьбы ближневосточных мелькитов. Более того, как заметил первооткрыватель творчества Яхьи В. Р. Розен, именно в описаниях текущей истории египетских христиан в летописи раз за разом проглядывают личностно окрашенные моменты. Каир и Александрия «составляли главный предмет мыслей и забот Яхьи»[37]. Даже покинув Египет, он поддерживал связи с земляками–единоверцами, вплоть до того, что имел возможность пользоваться текстами египетских официальных документов или их подробными пересказами. В то же время хроника Яхьи вобрала в себя и ряд антиохийских источников рубежа X–XI вв., являя собой синтез египетского и сирийского ракурсов православного арабского летописания.
По широте кругозора автора, достоверности информации, обилию точных дат летописи Яхьи трудно найти равные среди исторических трудов того времени, как византийских, так и мусульманских.
Анабиоз
Крах византийской власти на Востоке после битвы при Манцикерте в 1071 г. и последовавшие за этим политические потрясения (взятие Антиохии сельджуками, вторжение крестоносцев) нанесли тяжелый удар по мелькитской общине, ослабили ее связи с византийской культурой. Впрочем, на протяжении следующих двух столетий в ближневосточной православной среде еще продолжалось литературное творчество, монашеское движение, процветало изобразительное искусство. XIII в. стал пиком мелькитского книгоиисания. Точно так же динамично развивалась светская культура мелькитов. Известна целая плеяда православных интеллектуалов XII–XIII вв., прежде всего врачей и чиновников, состоявших на айюбидской и мамлюкской службе. Они принадлежали к надконфессиональной секулярной арабоязычной культуре, общему интеллектуальному пространству городской элиты мусульман, православных, коптов, иудеев, самаритян. Вероисповедные различия в этой космополитической среде значили немного, что обусловило постепенную исламизацию части христианской верхушки и весьма размытую конфессиональную идентичность у другой ее части, которая сохраняла верность своей религии. Очень характерными представляются исторические сочинения, созданные в эти столетия в арабо–христианской среде. На их страницах всё меньше церковной истории, сведений о внутренней жизни христиан; всё больше описаний военно–политических событий, взлетов и падений мусульманских династий. Последние из арабоязычных христианских историков высокого Средневековья — яковит Бар ‘Эвройо († 1286) и копт Муфаддаль ибн Аби–ль–Фадаиль († после 1341 г.) — писали свои груды, ориентируясь в первую очередь на мусульманских читателей. Конфессиональная идентичность авторов в этом случае так сильно отступала на задний план, что определить ее можно подчас только по косвенным признакам.
Сказанное в полной мере относится к Фадлаллаху ибн Аби–ль–Фахру ибн ас–Сука‘и († после 1325 г.), составителю обширного биографического словаря выдающихся деятелей ближневосточной истории XIII — нач. XIVв. «Продолжение книги “О кончинах знаменитых мужей”» (Tаlikitаb wafayаtal–a‘yаri). Немусульмане составляют около 3 % от общего числа героев биографического свода. Вероисповедная принадлежность самого автора определяется весьма приблизительно — он мог быть как коптом, так и православным (в пользу последней версии говорит некоторый интерес ас–Сука‘и к мелькитским церковным делам). Но кем бы он ни был, его малоизвестное сочинение содержит достаточно много уникальной информации как о судьбах ближневосточных христиан айюбидско–мамлюкской эпохи, так и о ментальности самого их биографа — человека, стоявшего на пограничье двух культур.
