Год без лета (СИ) - Чайка Дмитрий

— Я хочу эту чашу поднять, — Менелай взял в руку вино и окинул взглядом сыновей и знатнейших воинов, — за наш поход. Царь Эней отдает мне под начало войско Беотии и Афин. Боги открыли ему, что несметная орда идет сюда с севера. И что никто не остановит ее, кроме меня.

Тут Менелай малость приврал, но вид знати, смотревшей на него, раззявив рты, до того ласкал взор, что небольшой грешок царь себе все же позволил. Когда еще так похвастаться выйдет.

— А еще царь сказал, — добавил он. — Что если я победу одержу, то поставит он мне статую из мрамора, высотой в двенадцать локтей. А аэды сложит хвалебную песнь, которая останется в веках.

— О-о-о! — завистливо протянуло благородное собрание. — А нам с тобой можно? И мы тоже в веках хотим!

— Да там добычи особой не будет, — поморщился Менелай. — Много ли с бродяг возьмешь. Баб только с детьми, да к чему они сейчас! Их и кормить-то нечем.

— Да мы за еду пойдем! — уверили его воины. — Еду-то дашь?

— Еду дам, — кивнул Менелай, которому вместе с письмом прислали запас пеммикана и сушеной рыбы из Пантикапея. — Еда отменная будет.

— Да мы все пойдем! — возбудились воины.

— Все не нужны, — покачал Менелай кудлатой башкой. — Трех сотен достаточно будет. А то вдруг аркадяне налетят, а у нас и копье держать некому.

— Жребий потянем! — возбудились воины. — Как тогда, когда на Трою пошли.

— Ну ты и вспомнил, — поморщился Менелай. — Да пропади она пропадом, Троя эта. Все с ног на голову с тех пор встало.

Пир закончился, и Менелай собрал свою семью в мегароне. Сюда вложено немало. Скудная когда-то обстановка поменялась полностью. И столы, и ложа изготовлены из резного кедра, а стены расписаны бригадой египтян из Энгоми, которые опустошили его казну. Но зато теперь тут красота неописуемая, все вокруг завидуют и уважают. Со стен грозно взирает сам царь Менелай, разящий врагов длинным копьем, разящий их мечом и даже топчущий копытами коней.

— Итак, дети, жена, — сказал Менелай. — Я на войну ухожу. И как там боги рассудят, не знает никто. Если погибну, тебе, Никострат, отойдет Спарта. А тебе, Мегапенф — Амиклы. Правьте по справедливости, соблюдайте дедовские обычаи, слушайте стариков и воинов, не обижайте крестьян. Они тоже, какие-никакие, а люди. Не ссорьтесь, стойте друг за друга, как и пристало братьям. На войне помогайте.

Хеленэ, сидевшая тут же, нервно мяла в руках платок. Она уже немолода, а дочь Гермиона подарила ей внука. Привлекательное когда-то лицо обрюзгло, и его прочертили морщины — гусиные лапки у глаз и горькие складки в углах рта. Она все так же чтит память Париса, принося за него жертвы, а с Менелаем они порой и за месяц парой слов не перемолвятся.

— А я? — невесело усмехнулась Хеленэ. — А мне скажешь что-нибудь? Это мой дом, вообще-то. Тут отец мой и дед правили. А ты его сыну рабыни отдал.

— Что же ты мне сына не родила? — с ледяным равнодушием повернул к ней голову Менелай. — Может, тогда и было бы кому защитить тебя. Пока я жив, ты за мной. А если я погибну, у сына рабыни придется милости просить. Он царем станет. Я думаю, он старуху не обидит.

— Не обижу, отец, дам ей конуру и кусок лепешки, — хохотнул Никострат.

Буйный, неотесанный паренек не признавал иных занятий, кроме охоты и войны. В дела он вникать не любил, а свою мачеху всем сердцем ненавидел. И она ему отвечала полнейшей взаимностью.

— Не хочу так больше жить, — тусклым, каким-то серым голосом произнесла Хеленэ. — Дозволь мне свое добро забрать и уехать отсюда. И чтобы выродки твои мне не препятствовали. Или повешусь прямо в мегароне, на потолочной балке. Ты будешь в проклятом месте жить, а я гарпией стану. Стану в ночи приходить и душу твою мучить кошмарами.

— Куда же ты поедешь, глупая баба? — презрительно посмотрел на нее Менелай. — Пропадешь ведь без меня.

— В Энгоми поплыву, — спокойно ответила та. — В храме Великой Матери жрицей стану. В ноги ванаксу Энею упаду, он не откажет мне. Я все же родня ему по жене. Никого из вас видеть больше не хочу. Пусть молния сожжет это место! Я тут как будто на пытке каждый день, смерти у богов прошу, а все не идет она. Отпусти, молю. Ты же знаешь, как я ненавижу вас. А тебя больше всех.

— Собирайся, — равнодушно кивнул Менелай. — С этого дня ты никто мне. Знатным людям сама скажешь, что отрекаешься от наследия Тиндарея и уезжаешь отсюда добром. И что я тебя не прогонял, а все имущество отдал честь по чести. С войском до Аргоса дойдешь, потом купишь в Навплионе место на корабле, и через дюжину дней попадешь в Энгоми. Заодно и письмо ванаксу передашь. Его Мегапенф напишет. Уф-ф, я не знаю, как тебе, Хеленэ, а мне даже как-то на душе легче стало. Уезжай отсюда поскорее! Здесь по тебе никто не заплачет. Мне ты позор принесла, родной дочери слезы, а остальным людям — горе. У тебя тогда промеж ног зачесалось? Нового мужа себе захотела? Выйди из дворца, взгляни в глаза вдовам, у которых из-за твоей прихоти мужья сгинули. И как тебя еще земля носит, блудливая ты сука!

* * *

Месяц спустя. Энгоми.

С медициной у нас весьма туго. И даже несколько перекупленных за немыслимые деньги лекарей из Египта решали эту проблему из рук вон плохо. Если отбросить кое-какие знания по лечению переломов, умение сделать трепанацию и убрать с глаза бельмо, то все остальное было печально, если не сказать хуже. И окончательно я убедился в этом, когда в расходах храма Сераписа увидел такую статью затрат, как закупка крокодильего дерьма. Этот целебный продукт использовался при купировании лихорадки, при гнойных заболеваниях глаз, а основным спектром его применения была остановка кровотечений. И эту дрянь армейские лекари хотели везти с собой в разбросанные по отдаленным провинциям гарнизоны.

— Твою мать! Да что же делать-то мне! — я сидел, обхватив голову руками, и понятия не имел, как поступить. Лекари — народ капризный, высокооплачиваемый. Многие из них — действующие жрецы богини Нейт. Они покушение на священные знания, передаваемые им из тьмы веков, посчитали бы святотатством. Впрочем, был у меня один лекарь, довольно вменяемый. И он мой родственник.

— Достопочтенного Астианакта позовите ко мне, — приказал я, и гонец понесся к храму Сераписа, где при больнице трудился жрецом мой племянник, сын Гектора и Андромахи. Паренек оказался настолько толков и безобиден, что я рискнул и отправил его сначала учиться в Египет, а потом перевел в столицу. На захолустном Сифносе ему больше делать было нечего.

— Вызывал, государь? — бывший царь Трои поклонился. Ему за двадцать, и он по примеру своих египетских коллег бреет голову и лицо. Он усвоил эту привычку в Саиссе.

— Заходи, Астианакт, — приветливо взмахнул я рукой. — Как мама, бабушка? Я слышал, ты навестил их недавно?

— Бабушка совсем плоха, государь, — поморщился он. — Не встает почти.

— Ну так и ведь и годы какие, — сочувственно произнес я. — Жаль! Она, конечно, потрясающая женщина.

— Разве ты не считаешь ее врагом? — удивленно посмотрел он на меня.

— В какой-то мере, — признался я. — Но я всегда ей восхищался. Железная баба. Я вот о чем поговорить хотел… Я вижу, вы крокодилий помет закупаете. А ты вообще знаешь, как определить силу того или иного лекарства?

— Я читал папирус из Дома Жизни, государь, — не задумываясь, ответил Астианакт. — Там очень определенно написано, что нужно подобное лечить подобным, а сильное сильным. В этом великий смысл заложен. Осмысляя болезнь, изучая причины ее возникновения, нужно подбирать и лекарство. Помет крокодила — сильнейшее средство, только его использовать надо умело. Например, он должен быть высушен так, чтобы в нем и капли влаги не было. А потом его требуется в порошок растолочь…

— Остановись! — прервал его я, едва сдерживая тошноту. — Скажи, ты доверяешь мне?

— Конечно, — изумленно посмотрел он на меня. — Все жрецы и лекари почитают тебя величайшим из мудрецов. Твой метод лечения гнойных ран посредством широкого их рассечения и наложения повязки с раствором соли — это просто чудо какое-то. Да и родильных горячек стало куда меньше, и кровотечений после родов. Мы теперь сами огненным пойлом руки моем, когда прикасаемся к больным. А уж про гипсование я и вовсе молчу. Тут ты самого божественного Имхотепа посрамил.