Парень из Южного Централа (СИ) - "Zutae"

Вот чёрт. Попался.

— Это Мелисса. Моя соседка.

— Соседка? — её голос дрожал. — Просто соседка?

Я вздохнул. Врать ей не хотелось.

— Нет, не просто. Мы спим вместе.

Она закрыла глаза, и по её щеке скатилась слеза.

— Я так и знала. Я дура. Думала, что особенная для тебя. А ты… ты просто коллекционируешь женщин. Чёрная из Уоттса для души, белая милфа для секса, профессор для статуса. Кто следующая? Азиатка? Латинка у тебя уже есть — я.

— Кармен, послушай…

— Что ты можешь сказать? Что я особенная? Что ты меня любишь? Что я не такая, как все? Я слышала это от своего отца, когда он изменял маме. Те же слова. «Ты особенная, но я не могу без неё». Знаешь, чем это кончилось? Мама плакала ночами, а он ушёл к той женщине. И мы остались одни, без денег, без поддержки. Я не хочу так, Джей. Я не хочу быть второй. Или третьей. Или четвёртой.

Она плакала, не скрываясь. Я взял её за руку, она попыталась вырвать, но я держал крепко.

— Кармен, я не твой отец. И я не вру тебе. Да, у меня есть другие женщины. Мелисса даёт мне страсть. Она одинокая женщина, которая два года не жила, и я вернул её к жизни. Виктория — профессор, она рискует карьерой ради одной ночи со мной, потому что её муж-импотент годами унижал её. Они обе — сломленные, и я помогаю им. Это не просто секс. Это… терапия. Грёбаная, извращённая, но терапия.

Она подняла на меня заплаканные глаза.

— А я? Какая у меня роль в твоём гареме?

— Ты — будущее. Ты — та, с кем я хочу построить что-то настоящее. Не просто трахаться и разбегаться. Ты умная, сильная, целеустремлённая. Ты станешь медсестрой, будешь спасать жизни. Я хочу быть рядом, когда это случится. Хочу помогать тебе, поддерживать, видеть, как ты растёшь. Мелисса и Виктория — это сейчас. А ты — это завтра. И послезавтра. И через десять лет.

— Знаешь, Джей, в чём разница между мной и твоими белыми милфами? У них есть деньги, дома, страховка, возможность ошибаться. У меня — ничего. Моя мать вкалывает на двух работах без страховки — уборщица в офисе и кассирша в «Севен-Элевен». Когда у неё разболелся зуб, мы не пошли к дантисту — у нас нет стоматологической страховки. Она просто глотала таблетки и терпела. Мой отчим спит по четыре часа: днём стрижёт газоны в Бель-Эйр за наличные, ночью охраняет парковку за минималку. А я учусь на медсестру не потому, что это моя мечта, а потому что это единственная специальность, где после двух лет колледжа можно получить работу с медицинской страховкой и хоть какой-то стабильностью.

Она замолчала, глядя в стол, потом продолжила глухо:

— Я не могу позволить себе быть «одной из». Я должна быть единственной. Потому что если я вложусь в тебя, а ты уйдёшь — я потеряю не просто парня. Я потеряю шанс вылезти из этого дерьма. Моя мать осталась одна с двумя детьми не потому, что отец был монстром, а просто потому, что он испугался ответственности и однажды не вернулся с работы. Я не хочу, чтобы мой будущий ребёнок ждал отца, который не придёт.

Она замолчала, глядя в стол. Я сжал её руку.

— Кармен, я вырос в Уоттсе. Я видел, как люди теряют всё из-за одной ошибки. Мой отец сидел в тюрьме. Мать работала сиделкой за копейки. Я знаю, что такое бедность. И я знаю, что такое страх. Но я не твой отец. Я не брошу тебя. Да, у меня есть другие женщины. Но ты — единственная, с кем я хочу построить будущее. Не потому что ты бедная и мне тебя жалко. А потому что ты сильная. Ты тащишь на себе семью, учёбу, работу. Ты не сломалась. И я хочу быть рядом, когда ты станешь медсестрой, купишь дом и будешь лечить людей. Я хочу видеть, как ты растёшь. Остальные — это сейчас. А ты — это навсегда.

Она долго смотрела на меня, потом тихо сказала:

— Ты говоришь красиво, Джей. Но слова — это просто слова. Я дам тебе время. Но если ты меня обманешь… я не буду докладывать на профессора. Я просто уйду. И ты никогда меня не найдёшь.

— Справедливо. А теперь давай есть салат. Он остывает.

— Салат не может остыть, он и так холодный.

— Вот видишь, ты уже шутишь. Прогресс.

Она слабо улыбнулась, и мы продолжили обед в тишине, которая была тяжелее любых слов.

После обеда я отправился в спортзал. Тренер Марвин, седой чернокожий мужик с руками, познавшими не один десяток тяжёлых боёв, гонял меня до седьмого пота. Спарринги, работа на лапах, скакалка, общая физподготовка.

В конце он остановил меня и сказал:

— У тебя странная техника, парень. Но эффективная. Готовься к отборочным. Через две недели бой с Броком за место в сборной колледжа. Это твой шанс.

— Я готов, тренер.

— Не расслабляйся. Брок будет грязно драться. Он не привык проигрывать.

В углу зала, у шведской стенки, стояла Глория Мартинес — спортивный куратор. Она была одета в обтягивающий спортивный костюм, подчёркивающий каждый изгиб. Грудь — как две спелые дыни, зад — как орех пекан, только огромный. От неё пахло жасмином и потом — странное, но возбуждающее сочетание.

После тренировки она подошла ко мне, и я заметил, как она поправила волосы, собранные в тугой хвост. Её пальцы скользнули по моему потному плечу и задержались.

— Джей, у тебя отличные данные. Если выиграешь у Брока, я лично займусь твоим продвижением. Во всех смыслах. — Пауза. — Я имею в виду, спортивным.

— Я понял, мисс Мартинес. Во всех смыслах.

Её пальцы всё ещё лежали на моём плече. Она провела ими вниз, к бицепсу, и я почувствовал, как её дыхание чуть участилось.

— У тебя кожа как шёлк. Неожиданно для боксёра. Обычно у них всё в шрамах и мозолях.

— Это гены, мэм. И хорошее питание. От отца, видимо, досталось.

Она усмехнулась.

— Отца? Интересно. Ладно, удачи на отборочных. Я буду болеть за тебя.

Она ушла, покачивая бёдрами, и я смотрел ей вслед.

Ещё одна в копилку. Но с этой надо быть осторожнее. Она чует подвох. Надо лучше шифроваться.

После колледжа я поехал в Голливуд, в магазин «Берёзка». Узкие проходы, полки с гречкой, пельменями, водкой, книгами на русском, дисками. Запах — колбаса, соленья, лавровый лист. Я вдохнул полной грудью и чуть не прослезился.

Господи, запах как в гастрономе моего детства. Только ценники в долларах, и вместо тёти Зины с бигудями — мужик с татуировкой «За ВДВ». Глобализация, мать её.

Я подошёл к отделу с дисками. «Кино» — «Группа крови» и «Звезда по имени Солнце». «Король и Шут» — «Акустический альбом». «Сектор Газа» — «Колхозный панк». Взял всё, что было. На кассе меня встретил продавец — русский мужик лет пятидесяти, с седым ёжиком, наколками на предплечьях и усталым взглядом человека, который видел всё.

— Слушай, парень, — сказал он с сильным акцентом, сканируя диски. — А ты откуда русский знаешь? И зачем тебе Цой? Ты ж вроде… ну, не русский.

Я ожидал этого вопроса. Ещё когда планировал поездку, придумал легенду.

— Долгая история. Моя мать была русской. Сбежала из Союза в восьмидесятых, приплыла в Нью-Йорк на грузовом корабле в бочке из-под солёных огурцов. Её чуть не съели крысы, но она выжила, потому что пела «Катюшу». Крысы плакали и рыдали, но не тронули.

Продавец уставился на меня, забыв про сканер.

— В бочке? Из-под огурцов?

— Да. Семейная легенда. Потом она встретила моего отца — чернокожего джазового музыканта из Нового Орлеана. Он играл на саксофоне, она пела русские романсы. Так и появился я. Мать учила меня русскому с детства. Говорила: «Сынок, если не будешь знать язык, как ты поймёшь Цоя?» И я учил. По словарю Даля. И по магнитофонным записям.

Продавец медленно кивнул, всё ещё ошарашенный.

— А Челябинск тут при чём? Ты вроде упоминал Челябинск.

— Мать была из Челябинска. Говорила, что это самый суровый город на Земле. Там медведи по улицам ходят, а люди едят гвозди на завтрак. Я вырос на этих историях. Поэтому, когда я злюсь, у меня просыпается челябинская ярость. Хотя я никогда там не был.

Продавец хмыкнул и, кажется, решил не углубляться.

— Ну, земляк, значит. Челябинск — это сила. Держи диски. И вот, возьми ещё «Арию». «Герой асфальта». Хороший альбом. Для души.