Старшина. Том 1 (СИ) - Смолин Павел

— Мимо, — признал Жук.

— Темно, — утешил Кулагин.

— Не темно. Мимо.

Мкртчян сходил к бронетранспортёру, посмотрел на немцев, оставшихся лежать у колёс в воде, и вернулся задумчивый.

— Голенище короткое, — сообщил он Долгову. — Я ж говорил. Зачерпнули.

— Им теперь всё равно, — заметил Долгов.

— Им всё равно, а мне — нет.

Танк на брюхе так и сидел в торфе, задрав пушку. Кулагин обошёл его кругом, похлопал по броне ладонью.

— Поджечь бы. Бутылки нет.

— Завтра вытащат, — прикинул Климов. — Тягачом. Только сначала им сюда тягач надо довести. Пусть ведут.

На дороге ещё стреляли. Танки шли вдоль неё на восток, к Сомрам, и там, впереди, что-то горело.

Климов поднялся на кочку и посмотрел.

Метрах в восьмистах, на дороге, стоял броневик. Наш, разведбатовский, с башней, четырёхколёсный. Он горел. Пламя лизало корму, валил чёрный дым. А башня броневика поворачивалась. И пулемёт из башни бил по немецким танкам. Длинно, не переставая.

Танки остановились. Один выстрелил по броневику. Промахнулся. Броневик горел и стрелял. Второй танк выстрелил. Попал.

Башня броневика дёрнулась. И снова повернулась. И снова ударил пулемёт. Короче.

Рота смотрела молча.

Третий выстрел.

Пулемёт в башне замолчал. Броневик горел ровно, сильно, на всю дорогу.

Гуревич стоял рядом со старшиной, сняв очки, и смотрел на дорогу без очков, хотя без очков ничего не мог разглядеть.

— Кто это? — спросил он тихо.

— Не знаю.

— Я запишу. — Гуревич надел очки. — Броневик разведбата. Сомры. Седьмое июля. Экипаж… — Он помолчал. — Экипаж не знаю.

— Так и пишите.

Гуревич достал бересту и написал так.

Крылова похоронили на краю торфяника, под старой берёзой, в мелкой яме — вырыть нормальную могилу мешала вода. Рябухин копал сам и никого не подпускал. Потом сел на край ямы и долго сидел, глядя в воду, которая натекла на дно.

— С финской, — сказал он, не поднимая головы. — Под Суоярви. Он меня из полыньи вытащил. За ворот. Я тогда тоже по воде ходил.

Климов стоял рядом и молчал.

— Сказал ведь — как под Суоярви. — Рябухин сплюнул в воду. — Накаркал.

Рябухин встал, закидал яму торфом, ровно, аккуратно. Отряхнул руки.

Зорина подошла от санитарной повозки, где перевязывала раненых. Посмотрела на свежую яму, на Рябухина. Отвинтила крышку фляги, налила в неё и протянула.

Рябухин понюхал. Спирт. Выпил одним глотком, не поморщившись, и вернул крышку.

— Спасибо, доктор.

— Я не доктор.

— Всё равно спасибо.

И пошёл к своим, не оглядываясь.

Громов собрал взводных у повозки Бурова. Связи с батальоном не было. Первая рота ушла вперёд, на восток, с танками на хвосте. Вторая, по слухам, ушла на север, через дорогу. Пятая сидела в болоте одна, с обозом, кухней и ранеными.

— Колонна разделилась, — подытожил Громов. — Батальона нет. Идём на восток сами. К Ослику, на рубеж.

Громов развернул немецкую карту. Лес, в котором они сидели, тянулся на восток на десяток километров, до реки. Из леса на восток вели три дороги.

Три выхода.

Климов посмотрел на карту долго. Лес. Три выхода. Немцы, которые не лезут в лес.

— Товарищ лейтенант. На выходах нас будут ждать.

— Почему вы так думаете, старшина?

— Потому что танки в лес не пошли. И не пойдут. — Климов провёл пальцем по краю леса. — Лес их не пускает, значит, будут ждать, где он кончится.

Громов посмотрел на него, на карту. Помолчал.

— Что предлагаете?

— Идти ночью. И не по дороге. — Климов показал на карте синее пятно между двумя выходами. — Здесь болото. Выход из болота на восток. Не дорога.

— Через болото повозки не пройдут.

— Повозки пройдут, если нести, — вмешался Буров от гнедой. — Я гать знаю, как класть. Под Выселками всю жизнь клали.

Громов посмотрел на Бурова, на Климова. Сложил карту.

— Болотом, — решил он. — Ночью. Выходим через час.

Шли всю ночь.

Болото было торфяное, мшистое, с окнами чёрной воды. Гать клали из жердей, срубленных в ольшанике. Буров показывал, как класть: поперёк, плотно, концами на кочки. Рубили, клали, проводили повозки, вынимали жерди сзади, несли вперёд, клали снова. Гнедая шла по жердям осторожно, проверяя копытом. Серая шла за ней, след в след. Кухню несли на руках, вдесятером, снимая с колёс на самых плохих местах.

Пахомов шёл рядом с кухней и молчал всю ночь. Это было на него совсем не похоже.

Под утро, на очередной гати, Буров оказался рядом со старшиной. Шли по жердям, придерживая гнедую.

— Болото, Коля, ты хорошо выбрал, — проговорил Буров, глядя под ноги. — Танк бы сюда не полез. Ни танк, ни немец.

— Немцы в лес не ходят. Ты же видел.

— Видел. — Буров помолчал. — Только у нас в Сосновке болот нет. Где ж ты их выучил?

— На сборах.

— Ну-ну, — хмыкнул Буров.

Трошин шёл за Жуком, нёс его запасные диски. Дважды падал в воду и дважды поднимался, мокрый, с перекошенным от отвращения лицом. Ни разу не пожаловался.

— Механик, — с уважением заметил Жук на привале.

— Я тебе не механик. Я киномеханик.

— Всё равно механик. Мокрый только.

К рассвету вышли к краю болота. Дальше начинался сухой сосняк на пригорке, а за ним поле и речка. Ослик.

Климов лёг на пригорке и обернулся назад, на запад.

Лес, через который они шли бы, если бы шли по дороге, лежал позади, километрах в двух. Над лесом, над его восточной опушкой, где кончалась одна из трёх дорог, медленно поднялась ракета.

Зелёная.

Климов смотрел на неё, пока она не погасла. Потом с опушки донеслась длинная пулеметная очередь. Потом еще одна. Потом они влились в общий звук боя.

Кто-то там вышел из леса по дороге. На рассвете. Как и положено.

Громов лежал рядом и тоже смотрел.

— Вторая рота, — проговорил он. — Или первая. Они на север уходили.

— Может, и не они.

— Может. — Громов застегнул верхний крючок. — Узнаем на Ослике. Если дойдут.

Пахомов сидел внизу, у кухни, и в первый раз за ночь открыл рот.

— Котёл помяли, — горестно объявил он. — Пока по болоту таскали. Вот тут, сбоку. Как я теперь варить буду?

— Сбоку не вари, — посоветовал Жук. — Вари посередине.

Климов отвернулся от леса и пошёл догонять роту.

Глава 19

Ослик оказался речкой с топкими берегами и ивняком метра в четыре шириной. Деревня Смогиловка стояла на восточном берегу, на пологом склоне: два десятка хат, колодец и сады. За садами рожь. Жителей почти не осталось, а те, что остались, сидели по погребам и не высовывались.

— Опять река, — вздохнул Жук.

— Россия — страна речная, — просветил его Кочетов.

Полк собирался здесь с ночи. Шли поодиночке, взводами, остатками рот. Из второго батальона к утру набралось меньше половины.

Вторую роту Громов нашёл в садах на краю деревни. Тех, кто от неё остался: человек двадцать при одном сержанте. Сержант с серым лицом сидел под яблоней и курил.

— У опушки, — рассказывал он Громову, глядя вдаль. — На рассвете. Мы пошли из леса по дороге, там сухо. Только вышли — ракета зелёная. Пулемёты сразу с двух сторон. Ротного сразу, политрука тоже сразу.

Громов слушал, застёгнутый до горла, и молчал. Климов стоял за его плечом.

Зелёная ракета на рассвете — все по орднунгу.

Климов мог бы сказать об этом второй роте ещё вчера, у Сомров, только второй роты вчера рядом не было, были только танковый клин и разорванная колонна. Легче от этого не становилось.

— Вы-то как вышли? — спросил сержант.

— Болотом, — ответил Громов.

Сержант посмотрел на него, потом на старшину, набрал в грудь побольше воздуха и шумно выдохнул.

Окапывались до полудня. Мягкая жирная земля в садах копалась легко. Пятой роте достался край деревни у самой речки, от колодца до старой мельничной запруды.