Старшина. Том 1
Глава 1
— Стоп. Все ко мне.
Двенадцать человек поднялись с мокрой земли и подошли, отряхивая колени. Разгрузки новенькие, лица после трёх перебежек красные. Над стрельбищем висело низкое октябрьское небо, ветер тянул с поля запах сырой глины и кислый пороховой дым.
Климов дождался последнего из ребят и кивнул на ржавую бочку посреди поля.
— Кто за ней сидел?
Поднялись три руки.
— Зачем?
— Укрытие, — сказал рыжий парень с краю. Его звали Денис. Он задавал больше всех вопросов и пока хуже всех стрелял.
— Бочка пустая, — сказал Климов. — Жесть в миллиметр. Пуля её прошьёт и не заметит. Вы втроём сидели за ней плотненько, плечом к плечу, и я бы вас положил одной короткой очередью. Укрытие держит пулю. Бочка прячет от глаз, и только. Запомнили разницу?
Кивнули. Он знал этот кивок: инструктор, отстань.
— Денис. Вот ты лёг за бочку. Дальше что?
— Веду огонь.
— Откуда?
— Ну… из-за бочки.
— Справа или слева?
— Справа.
— А в прошлый раз?
Денис покраснел. Кто-то сзади хмыкнул.
— Тоже справа, — напомнил Климов. — И в позапрошлый. На третий раз тебя там и ждут. Высунулся в одном месте — в следующий раз высовывайся в другом. Ниже, выше, с другого бока. Вам кажется, что всё это мелочи. Так и есть, но из таких мелочей потом складывается, кто едет домой своим ходом, а кого везут.
Намёк тяжёлый, а парни молодые. Пусть, решил Климов. Пусть лучше здесь вздрогнут.
В груди давило с утра. Он списал это на лестницу с высокими ступенями в учебном корпусе и две чашки кофе натощак. Лена третий месяц гнала его к кардиологу, он третий месяц обещал. Сорок шесть лет, давление чуть выше нормы, работа на свежем воздухе. Какой кардиолог? Ещё бы к психологу отправила, душу излить.
— Не дождётесь, — буркнул под нос Климов.
Двадцать с лишним лет он учил чужих сыновей не умирать по глупости. До того пять лет служил старшиной роты — в мирное время, где самым опасным противником был начпрод со своими накладными.
Настоящей войны Климов не видел ни разу, и в такие вот серые дни это его грызло: учит тому, чего сам не пробовал. Потом он смотрел на очередную группу и думал, что если хоть один из них вернётся живым, потому что не сел за бочку, значит, всё было не зря.
— Теперь перебежка, — сказал он. — Ещё раз, для отстающих. Три секунды. Встал, пробежал, упал. Дольше трёх секунд вы на открытом — вас уже видят. Через пять в вас уже целятся. Падаете туда, где есть хоть кочка, хоть борозда. Упали — откатились. Там, где вы легли, вас запомнили. А если запомнили…
Левую руку повело тупой ломотой, от плеча к локтю. Климов замолчал на полуслове и переждал. Отпустило. Он сел на патронный ящик — со стороны казалось, что просто устал стоять.
— Вам плохо?
Ребята оживились, но подойти струхнули.
— Нормально. Кто скажет, куда смотрит голова при перебежке?
Ответить не успели. Боль ударила в грудь, в челюсть, под лопатку — и воздух кончился. Ящик ушёл из-под него. Климов увидел над собой серое небо и лицо Дениса, белое, с открытым ртом.
— Скорую! В скорую звоните!
Хотелось ещё многое сказать. Что голову при перебежке держат низко и смотрят на следующую точку. Укрытие нужно выбирать заранее, а не в момент, когда уже встал. После рывка не задерживать дыхание. Короткий вдох, выдох — и дальше. Сразу оценить обстановку. Губы не слушались.
Мысли шли медленно, но очень ясно. Лена справится. У неё свои магазины и толковый бухгалтер. Дети уже выросли: сын на третьем курсе, дочь заканчивает школу. Лена всегда справлялась лучше него. Об этом можно не думать.
Плохо другое. Группа набрана на шесть недель, прошла одна. Половина до сих пор лезет за бочку. Денис стреляет хуже всех и спрашивает больше всех. Из таких и выходят лучшие, если успеть.
Небо потемнело с краёв.
«Не успел ребят научить», — подумал Климов.
* * *
Первое, что Климов понял: он жив. Голова раскалывалась, в ушах стоял тонкий звон.
Он лежал на боку на дне воронки. Над краем висело выгоревшее небо с полосой дыма. Пахло рожью, бензином и палёным. Хотелось верить, что палёным пахнет не он.
Пальцы сами нашарили винтовку. Рука была чужая: широкая, молодая, в рыжих волосках. Климов поднёс её к глазам. Ни шрама на костяшке, ни обручального кольца. Ногти обломаны, под ними земля.
Реанимация, подумал он. Препараты. Бред. Сейчас придёт врач.
Из уха на щёку натекло липкое. Потрогал, посмотрел на пальцы. Красные.
Врач не шёл. Впереди и справа короткими очередями работал пулемёт. Климов знал этот звук по записям: частый, рвущий, под девятьсот выстрелов в минуту. МГ. Он слышал его на видео десятки раз и ни разу лёжа в яме с явными признаками контузии.
Сверху посыпался песок. В воронку съехал длинный костлявый парень в каске набекрень.
— Товарищ старшина! Живой?
Товарищ старшина. Так к Климову последний раз обращались лет двадцать назад.
— Живой, — прохрипел он. Голос оказался ниже и гуще собственного. Климову он понравился.
Парень сидел на корточках и всё равно глядел сверху вниз: такой был длинный. Лицо скуластое, мальчишеское, на шее грязные потёки пота, из-под каски торчат белёсые вихры. И без всякого усилия в голове возникло: Долгов. Мишка Долгов. К имени прилипло чувство, тёплое и досадливое разом. Откуда оно взялось, разбираться было некогда.
— Я тут, если что, — донеслось сверху. Над краем показалась небритая довольная физиономия. — Махорочкой не богаты? У меня вся вышла. Немец, зараза, кисет прострелил.
— Врёшь, Шилов.
Фамилия выскочила сама, а с ней короткая сухая неприязнь. Шилов перестал улыбаться и глянул внимательно, с прищуром.
— Ну, вру, — согласился он и сполз в воронку. — Для поддержания духа. Вас, товарищ старшина, по макушку землёй засыпало. Мы с Мишкой откапывали. Думали, всё, отслужил своё Климов.
Климов. Фамилия та же. Хоть что-то своё.
— Не дождётесь.
Вырвалось само и застряло комом в горле. Сплюнул. Посмотрел на Долгова внимательнее. Каска старого образца с гребнем и козырьком. Петлицы малиновые с чёрным кантом. У самого Климова в руке трёхлинейка, затвор вытерт до светлого металла.
Сорок первый — эта мысль уже даже не удивила. Ладно. Сначала живыми отсюда, остальное потом.
Он перевернулся на живот и подполз к краю.
Поле уходило под уклон к шоссе. Рожь стояла по пояс, белёсая поверху, а через неё тянулись свежие полосы от гусениц, примятые до земли. На шоссе, метрах в двухстах, горел танк — небольшой, угловатый, с короткой пушкой. Чешский, тридцать восьмой, отметил Климов и сам удивился. Из книжек. Из той жизни, где про войну читали перед сном.
Второй танк стоял дальше, у мостика, разув гусеницу. Возле него ни движения, ни звука. Остальные ушли вперёд, за поле, к гребню, откуда били противотанковые пушки. Их выстрелы сухо хлопали сквозь пулемётную трескотню.
Ближе, метрах в шестидесяти, тянулась короткая траншея с бруствером, развороченным гусеницами. Оттуда кто-то кричал — тонко, без слов. Крик обрывался, когда по брустверу проходила очередь.
Пулемёт сидел в кювете у шоссе, левее горящего танка. Климов видел вспышки и две серые каски над краем кювета. Ещё дальше, у обочины, пригибаясь, перебегали другие фигуры и пропадали в хлебах за дорогой.
— Что за окоп? — уточнил Климов.
Долгов с Шиловым переглянулись.
— Так охранение ж, — сказал Долгов. — Боевое. Мы ж им патроны несли, с вами, затемно. И хлеб. А тут танки. Охранение они проутюжили, а вас у воронки накрыло. Снарядом, что ли.
— Помню, — соврал Климов.
Он не помнил ничего. Шилов, кажется, это понял: опять прищурился и промолчал.
— Контузило меня, — пояснил Климов, не отрываясь от поля. — Голова гудит. Рота где?
— Там. — Долгов махнул за спину, на гребень. — С километр. Танки туда и пошли, а там пушки, прямой наводкой лупят. Одного так разорвало — башня улетела. Сам видел.
