Старшина. Том 1 (СИ) - Смолин Павел

Климов взял одну бутылку и взвесил в руке. Тяжёлая, скользкая от бензина. Спички у бойцов в карманах.

На полигоне про такое рассказывали в одном абзаце, между историей вопроса и техникой безопасности.

— Идут! — закричали справа.

Климов поставил бутылку на место и лёг на бруствер рядом с Долговым. Шилов пристроился чуть дальше.

Внизу, у шоссе, из ржи выползали танки. Два. Те же угловатые, с короткими пушками. За ними, пригибаясь, шла пехота — серые спины, каски, перебежками от танка к танку. Над гребнем за спиной хлопнула противотанковая пушка, и перед левым танком встал чёрный столб земли. Танк дёрнулся, развернулся бортом и пополз назад, к шоссе. Второй шёл прямо на траншею.

Когда до танка осталось метров шестьдесят, из траншеи выскочил боец с бутылкой. Чиркнул спичкой, раз, другой, тряпка вспыхнула. Он размахнулся и швырнул. Бутылка не долетела, лопнула во ржи, и по колосьям побежал огонь. Танк прошёл сквозь пламя, не заметив. Из-за танка ударили сразу несколько винтовок, и боец упал обратно в траншею. Жив он или нет, Климов не увидел.

Через полминуты выскочил второй боец, уже чуть ближе, и тоже упал, не успев бросить. Его бутылка разбилась на бруствере и загорелась. Кто-то попытался сбить огонь лопатой.

Климов смотрел на серые каски за танком. Пехота шла метрах в тридцати позади машины и стреляла в каждого, кто поднимался.

— Долгов! По тем, кто идёт за танком.

Долгов прижал приклад к плечу. Выстрел. Серая фигура за танком споткнулась и пропала во ржи. Климов выстрелил тоже, промахнулся, передёрнул затвор, выстрелил снова.

— Пехоту бей! — крикнул он вдоль траншеи. Голос гаркнул громко, по-командному, и чужие бойцы повернули головы. — По пехоте! Пусть ляжет!

Кто-то справа уверенно подхватил. Потом ещё один. Траншея затрещала винтовками вразнобой, и серые фигуры за танком залегли. Поднялся один, перебежал и снова лёг. Дальше они не пошли.

Танк остался один. Он шёл, качаясь на неровностях. Пулемёт в лобовом листе бил короткими очередями вдоль бруствера, и пули с визгом рикошетили от камней. Метров за двадцать до траншеи Климов разглядел заклёпки на броне и серую краску, облупившуюся на углах.

— Ложись!

Танк наехал на траншею левее, шагах в десяти. Земля под Климовым качнулась, стенку траншеи повело, сверху посыпалось. Его обдало жаром и выхлопом. На секунду замолкло всё, кроме лязга гусениц. В воздухе осталась только вонь горячего масла.

Лязг ушёл дальше, за спину.

Климов поднял голову. Танк перевалил через траншею и пополз к березняку, к повозкам, к носилкам с ранеными. Из засыпанного участка траншеи, отплёвываясь, поднялся коренастый боец без каски, с перевязанной кистью. Здоровой рукой он сжимал бутылку. Прижав коробок к груди перевязанной рукой, он чиркнул спичкой, поджёг тряпку, выпрямился во весь рост и бросил вслед танку. Метров с пятнадцати. Сзади. На решётку над двигателем.

Бутылка лопнула, и пламя растеклось по решётке, ушло в щели. Секунду ничего не происходило. Потом из-под решётки повалил чёрный жирный дым. Танк прополз ещё метров двадцать, дёрнулся и встал.

Откинулся люк. Из башни полез танкист в чёрном, за ним второй. По ним ударили из траншеи разом, и оба повисли на броне. Третий успел спрыгнуть с другой стороны и побежал ко ржи. У самой межи танкист упал после ещё одного выстрела.

Внизу немецкая пехота поднялась и, пригибаясь, пошла назад, к шоссе. Танк горел. Внутри слышались глухие хлопки.

Коренастый боец сел на дно траншеи, привалился к стенке и засмеялся, тряся перевязанной рукой. Смеялся он долго и не мог остановиться.

Климов смотрел на горящий танк и раскладывал увиденное по полочкам. Привычка осталась от тысяч разборов на полигоне. Сзади, на решётку двигателя. Когда пройдёт. Боец попал с пятнадцати метров. Те, кто бросал издалека, не добрасывали. И пока пехота лежит. Первые двое погибли или ранены, потому что пехоту никто не прижал, и бросали они слишком рано.

Он поймал себя на том, что уже прикидывает, как поставить это в роте. Пары. Один бросает, второй прикрывает. Тренировать на чём угодно, хоть на камне.

Ладно. Сначала до роты добраться.

Лейтенант с закопчённым лицом прошёл по траншее, перешагивая через ноги. Остановился возле Климова, посмотрел на него, потом на Долгова.

— Это вы по пехоте начали?

— Мы.

Лейтенант помолчал.

— Пятая, говоришь? — переспросил он, хотя и так знал. — Жалко.

И пошёл дальше.

Шилов исчез сразу после боя и вернулся через четверть часа, довольный. Из кармана у него торчал туго набитый кисет. Где-то в березняке, у повозок, хриплый голос на чём свет стоит крыл неизвестную сволочь, которая увела пачку махорки прямо из-под брезента.

— Это откуда? — спросил Долгов.

— Генерал угостил, — ответил Шилов, усаживаясь. — Ехал мимо на эмке. Остановился, говорит: Шилов, ты ли это? За охранение, говорит, держи. От всей Красной армии.

— Врёшь.

— Генералу не верите, товарищ старшина?

Хриплый голос в березняке пошёл на второй круг.

Климов решил, что с генералом разберётся позже, и не сказал ничего. Шилов покосился на него, ожидая разноса. Не дождался и, кажется, расстроился.

Лейтенант не соврал: поле левее траншеи немцы держали под огнём. Стоило там шевельнуться, как с той стороны шоссе начинал бить пулемёт. До темноты оставалось часов пять. Климов решил ждать.

Они устроились в ложбинке за березняком, в высокой траве и тени. Долгов сразу уснул, сидя, уронив голову на колени. Шилов курил генеральскую махорку и молчал.

Климов развязал вещмешок.

Он делал это медленно, вынимая и раскладывая на траве по одной вещи. Бритва в чехле, помазок, обмылок, завёрнутый в тряпицу. Полотенце, чистое, сложенное вчетверо. Запасные портянки. Кружка. Котелок с вложенной ложкой. Три сухаря в мешочке. Иголка с ниткой, воткнутая в подкладку. Всё аккуратное, всё на своём месте. Прежний Климов любил порядок. Нынешнему Климову это понравилось.

На дне, под котелком, лежала пачка писем, неплотно перевязанная бечёвкой.

Он развязал бечёвку. Солдатские треугольники, затёртые на сгибах, и несколько конвертов. На всех один и тот же почерк — крупный, неровный, буквы клонились то вправо, то влево. Обратный адрес: Пензенская область, Мокшанский район, село Сосновка. Климова А. Ф.

Сначала развернул верхний.

«Здравствуй, сынок Коленька. Пишу тебе опять, а ты всё молчишь. Я не сержусь, ты не думай. У нас всё по-старому. Картошку посадили, Сёмкины помогли. Корова доится хорошо. На Троицу ходила к отцу, прибрала, покрасила оградку. Ты бы написал хоть два слова, что жив. Больше мне ничего не надо. Твоя мама».

Климов прочёл два раза. Потом взял следующий треугольник. Там всё почти то же самое: огород, соседи, корова, «ты бы написал». И в следующем. Письма старые, перечитанные до мягкости бумаги, на сгибах проступили дыры.

Мать писала, сын не отвечал. Сын хранил эти письма на дне вещмешка, под котелком, и перечитывал. Заметно по бумаге.

Под последним конвертом лежал сложенный вдвое тетрадный листок. Климов развернул и его.

Чужой почерк — и всё-таки знакомый. Климов узнал его так же, как утром узнал лица Долгова и Шилова. Ровный, с нажимом, буквы стоят прямо, плечом к плечу. Над буквой «т» чёрточка.

«Здравствуйте, мама. Простите, что»

И всё. Дальше чистый лист в клетку.

Климов долго смотрел на эту строку. Воспоминаний не пришло. Вместо них из глубины чужого тела поднялось что-то тяжёлое и горячее, подступило к горлу и там встало. Стыд. Плотный и давний, будто тело носило его годами и устало от него. Чего стыдиться, кого он обидел, почему не дописал — тело не говорило. Оно только напомнило, что стыдно.

Климов сложил листок, вложил обратно в пачку и завязал бечёвку. Подумал и положил письма в нагрудный карман гимнастёрки. Почему, он и сам не знал.

— Из дома? — спросил Шилов.

— Из дома.

— Мать?

— Мать.

Шилов кивнул и больше не спрашивал. Он затянулся, выпустил дым и посмотрел на старшину сквозь него — иначе, чем утром. Без прищура.