Старшина. Том 1 (СИ) - Смолин Павел

Потом он отполз туда, где лощина выходила в поле, а ивняк редел.

Дальше шёл просёлок. Он тянулся вдоль опушки, мимо копны, к далёким крышам деревни… а там, прикинул Климов, огибал гребень сзади — туда, где стояла рота.

— Просёлком до батальона рукой подать, — сказал за спиной Шилов. — Мы утром тем путём и шли. Тыл, наши кругом. Через час дома будем.

Климов не ответил. Он слушал.

Сквозь звон в ухе и стрельбу на гребне пробивался ещё один звук — высокий, рваный, быстро нараставший. Моторы. Несколько.

Из-за копны вылетел мотоцикл с коляской, за ним второй, третий. Следом стеной вставала серая пыль. На колясках пулемёты, в сёдлах каски и очки на глазах. Шли быстро и уверенно, по нашему тылу, как у себя дома.

Шилов сзади тихо выругался.

Раненый в плащ-палатке застонал. Долгов, не дожидаясь приказа, накрыл ему рот ладонью.

Головной мотоцикл сбросил скорость напротив лощины. Пулемётчик в коляске повернул голову и посмотрел прямо на ивняк.

Климов положил палец на спусковую скобу.

Глава 2

Немец заглушил мотор.

Звуки мира вступили в свои права: гул орудий на гребне, тиканье остывающего железа, ручей за спиной. Два других мотоцикла встали следом, не глуша двигателей. Пыль догнала их и медленно поползла через просёлок в рожь.

Пулемётчик в коляске смотрел на ивняк. Лицо серое от пыли, над очками полоска белого лба. Ствол пулемёта смотрел туда же, только чуть ниже.

Климов лежал за кочкой в десяти шагах от края кустов и прикидывал. Три мотоцикла, три пулемёта на колясках. У него трёхлинейка, у Долгова своя, у Шилова своя. И двое раненых, которые не умеют молчать. Если пулемётчик даст очередь по кустам, ивняк их не спрячет. Ивняк прячет от глаз, и только. Климов вспомнил, кому он это говорил сегодня утром, и чуть не усмехнулся.

Водитель головного мотоцикла слез с седла, потянулся, хрустнув спиной, и пошёл к кустам, на ходу расстёгивая штаны.

— Pinkelpause! — крикнул он через плечо. С других мотоциклов засмеялись.

Он остановился у самого ивняка. Климов видел его сапоги с короткими голенищами, серые от пыли, и тёмное пятно, растущее на земле. Немец насвистывал.

С мотоциклов донеслось ещё несколько смешков. Один из немцев глянул на часы.

— Nicht einschlafen!

Головной водитель поднял свободную руку, мол, погоди.

Эти переговоры отвлекли немцев. Раненый в ногу дышал часто, но тихо. Долгов держал ладонь у его рта и смотрел на немца, не мигая. Шилов лежал, уткнувшись лбом в землю, и шевелил губами — то ли молился, то ли ругался.

Немец застегнулся, сорвал ивовый прут, похлестал им по голенищу и бросил. Пошёл обратно.

Пулемётчик что-то спросил. Водитель махнул рукой. Мотор чихнул и завёлся. Головной мотоцикл тронулся, за ним остальные, и пыль снова встала стеной и пошла за ними по просёлку — к гребню, к далёким крышам, туда, где стоял батальон.

Климов выдохнул, когда звук моторов стал тонким.

Двадцать лет он учил, как стрелять. Про то, как лежать и не стрелять, рассказывал меньше. Зря.

Шилов поднял голову. На лбу отпечатались травинки.

— Ну всё, пронесло, — сказал он и сел. — Теперь просёлком, товарищ старшина. Они вперёд ушли, а мы потихоньку следом. Через час у своих.

— Нет, — отрезал Климов.

— Чего нет?

— Просёлком не пойдём.

Шилов посмотрел на дорогу, потом на старшину.

— Так они ж проехали.

— Эти проехали. — Климов смотрел туда, где оседала пыль. — Дорога голая, кругом поле: видно далеко, ехать можно быстро. Кто по ней с ранеными пойдёт, того и найдут.

— Это ж тыл, — заметил Шилов уже не так уверенно.

— Утром был тыл. А сейчас, может, уже и передок. Ты по дороге за час уложишься? Уложишься. Если тебя по ней не встретят.

Шилов вытер лоб ладонью, посмотрел на ровную ленту просёлка и на поле по обе стороны. Поле было большое, чистое, и от этого неприятное. Он оглянулся на Долгова, ища поддержки. Долгов молча поднялся и взвалил на плечи раненого в голову. Поддержки Шилов не нашёл.

— Ладно, — буркнул он. — Только вы потом не говорите, что Шилов ноги стёр.

— Не скажу.

— Дальше по лощине. — Климов кивнул влево. — Вдоль ручья.

— Грязно же, — поморщился Шилов.

— Зато тихо.

— И дольше, — добавил он после паузы.

— Дольше — не значит хуже. — Климов поправил ремень. — Слышал, как моторы шли? Ровно. Не искали. Им тут ездить удобно. Этими тремя дело не кончится.

Шилов поднялся, отряхнул штаны.

Пошли по ручью.

Лощина забирала вбок и вниз, ручей разливался, и через полкилометра под ногами захлюпало болото, заросшее ольхой. Вода стояла тёплая, ржавая, пахла гнилым листом. Шилов раза два чертыхнулся, вытаскивая ногу из грязи. Плащ-палатку с раненым тащили вдвоём. Долгов шёл впереди со своей ношей и смены не просил ни разу.

Солнце ползло по небу и жарило даже сквозь ольху. Комары садились на мокрые шеи. Голова у Климова болела ровно и тупо, в контуженном ухе то затихало, то снова звенело. Один раз он остановился, и его вырвало в мох. Шилов деликатно отвернулся.

— С час уже, товарищ старшина, — сообщил он немного погодя.

Климов не сразу понял.

— С тех пор как жгут наложили, — пояснил Шилов. — По солнцу, если прикинуть.

Климов посмотрел на него. Шилов глядел в сторону и ковырял ногтем ложе винтовки.

Климов проверил жгут. Держал, свежая кровь на штанине не выступала. Парень замычал сквозь зубы и открыл глаза.

— Пить…

Климов дал ему два глотка из своей фляги и отнял.

— Ещё…

— Потом.

Второй раненый, которого нёс Долгов, тоже пришёл в себя, и его вырвало Долгову на спину. Долгов остановился и постоял, ничего не сказав и даже не поморщившись. Климов снял раненого, уложил на бок, подогнул ему верхнюю ногу в колене и повернул голову ртом к земле.

— Если опять, клади так, — сказал он Долгову. — На бок. На спине захлебнётся.

Долгов кивнул. Он смотрел на старшину внимательно, запоминая.

Шилов тоже смотрел, но по-другому.

Из болота выбрались к опушке ольшаника. Отсюда снова был виден просёлок — далеко, за полем, почти у самых крыш. На проселке стояла полуторка. Она горела жарко и чадно. Из кузова раз за разом с сухим треском выбрасывало искры. Патроны, понял Климов. Везли в батальон.

Людей возле машины не было видно. Ни своих, ни чужих.

Шилов долго смотрел на полуторку. Потом сплюнул.

— Ну да, — хмыкнул он.

Остаток пути шли молча.

Отсюда ещё часа через два вышли к своим — на склон, где по краю молодого березняка тянулась свежая траншея. В березняке стояли повозки, сновали люди, пахло дымом и бензином. Их окликнули, обругали за то, что лезут без пароля, но всё равно пропустили.

Рота была чужая. Климов понял это сразу: он смотрел в лица, и тело молчало. Ни одного имени, ни одной вспышки.

Молодой лейтенант с закопчённым лицом выслушал его на бегу.

— Пятая? Левее, за полем. Туда сейчас не пройдёшь, немец через поле садит. Раненых — в березняк, к санитарам. — Он глянул в сторону шоссе. — Сейчас опять полезут. Бутылки получил?

— Какие бутылки? — не понял Климов.

— Ясно. Не до тебя, старшина.

Лейтенант убежал вдоль траншеи.

Раненых сдали двум санитарам с носилками. Тот, что с ногой, вцепился Климову в рукав и не отпускал.

— Товарищ старшина…

— Жгут наложен несколько часов назад, — сказал Климов пожилому санитару. — Не ослабляли. Крови потерял много.

Санитар сразу наклонился к раненому и проверил жгут. Парень разжал пальцы, и его унесли. Имени его Климов так и не вспомнил.

Того, что с головой, Долгов донёс до носилок сам и сам уложил на бок.

Бутылки Климов увидел, когда вернулся в траншею. Они стояли в нишах, вырезанных в стенке, рядами: пивные, водочные и непонятные зелёные с длинным горлом. Из горлышек торчали тряпки. Боец в расстёгнутой гимнастёрке переливал бензин из канистры через жестяную воронку. Бензин плескал ему на сапоги, и боец ругался, не повышая голоса. Воняло на всю траншею.