Старшина. Том 1 (СИ) - Смолин Павел

— В окопе кто?

— Наши. Охранение. Сколько живых — не знаю. Кричит вон.

Крик сошёл на ровный стон, на одной ноте.

Двадцать лет Климов объяснял чужим сыновьям, как это устроено. У пулемёта есть сектор, и сектор не бесконечный. У расчёта есть мёртвые зоны и есть секунды, когда меняют ленту или ствол. Этот пулемёт держал траншею и гребень, за которым стояла рота. На воронку он не отвлекался: там лежал убитый старшина, кому он нужен?

Слева от воронки вдоль поля шла межа, заросшая полынью, а за ней — сухая неглубокая канава. Канава тянулась к шоссе. Метров полтораста ползком.

На полигоне он гонял новичков по таким дистанциям с секундомером.

Страшно было так, что сводило живот. Климов отметил это и отложил. Курсантам он всегда говорил одно: бойтесь сколько влезет, руки пусть работают. Страшно? Бери больше, кидай дальше. Пока летит — отдыхай. А ничего так, хороший совет.

— Гранаты есть?

Шилов полез в подсумок и достал две гранаты с металлическими рукоятками, в рубчатых рубашках. РГД-33. Климов видел такие однажды — в музее, под стеклом. Он взял гранату, и пальцы, не спросив его, уверенно проверили механизм и запал. Пальцы знали эту гранату лучше хозяина.

Пусть знают, решил Климов. Потом разберёмся, кто тут кому хозяин.

— Долгов. Стреляешь как?

Долгов покраснел до ушей и потупился:

— Попадаю.

— Он белке в глаз попадает, — хохотнул Шилов. — Только стесняется.

— Видишь кювет со вспышками? — Климов показал рукой. — Бей по каскам. Не части, раз в полминуты. Попадёшь — хорошо, не попадёшь — пусть головы пригнут. Как там рванёт — прекращай.

— А вы?

— А я по делам. Шилов, вторую гранату мне. Сам со мной до межи. Как рванёт — к окопу. Три секунды бежишь, падаешь, откатываешься. Снова.

Шилов отдал гранату и хмыкнул.

— Это чего вы по-учёному, товарищ старшина? Раньше проще было: «Шилов, вперёд, мать твою за ногу».

— Раньше голова меньше болела, — сказал Климов и пополз.

Межу проскочили быстро. Шилов залёг в полыни, Климов перевалился в канаву.

Канава пахла пылью и сухой травой. Климов полз на локтях, винтовку держал на сгибах рук: тело само не давало ей ни звякнуть, ни чиркнуть по земле. Над головой с шелестом шли пули. Пулемёт бил по траншее и по гребню, до канавы его внимание не доставало.

Позади хлопнул винтовочный выстрел. Пулемёт споткнулся и тут же ответил длинной очередью — по воронке. Через полминуты ещё выстрел.

Умница, подумал Климов. Не частит.

Восемьдесят метров. Пятьдесят. Канава мелела, и он полз почти плашмя, щекой по сухой земле. Сердце — чужое, молодое, здоровое — било так, что отдавалось в контуженное ухо. Хорошее сердце. Он уже забыл, что такие бывают.

В двадцати метрах от кювета Климов замер.

Немцы переговаривались. Он не понимал ни слова: немецкого не знал, кроме того, что кричат в кино. Один голос раздражённый, второй ленивый.

— Los, los! Mach schneller!

— Ja doch…

Звякнул металл. Пулемёт замолчал.

Меняют ствол, понял Климов. Секунд десять.

Он привстал на колено и бросил. Вторая граната ушла следом, чуть дальше, за кювет. Климов упал лицом в землю. Считай, отдохнул.

Рвануло дважды, коротко и плоско. По спине прошлась земля.

Он вскочил раньше, чем осела пыль, и пробежал оставшиеся метры, низко и зигзагом, с винтовкой у плеча. В кювете лежали двое. Третий, совсем мальчишка, без каски, сидел, привалившись к откосу, и тянул из кобуры пистолет. Пальцы у него не слушались.

Климов выстрелил ему в грудь с пяти шагов.

Мальчишка дёрнулся и сполз набок. На бледном лице с белыми ресницами застыло удивление.

Климов передёрнул затвор. Руки спокойно сделали своё дело, но потом затряслись. Он прижал их к винтовке и подождал. Двадцать лет учил. Вот как это, оказывается, выглядит с другой стороны.

Справа, за дорогой, закричали. Из ржи поднялись двое и побежали к кювету. Климов выстрелил, промахнулся, выстрелил ещё. Первый упал. Второй нырнул в хлеба и затих.

Пулемёт было не унести — впереди раненые, а руки одни. Климов выдернул ленту, снял ствол и швырнул его подальше в рожь. Потом пошёл назад по канаве, пригибаясь и не оглядываясь. На одном месте дольше пары минут не сидеть. Это он тоже говорил курсантам.

Траншею танк проутюжил вдоль. Стенки осыпались, бруствер сполз внутрь, из земли торчал раздавленный ящик и чей-то ботинок с обмоткой. Шилов сидел на дне и держал за плечи парня, который выл, запрокинув голову. Левая нога у парня ниже колена лежала неправильно, вывернутая, штанина набрякла тёмным.

Ещё двое лежали рядом. Один лицом в землю, неподвижно, и Климов, глянув на затылок, понял про него всё. Второй дышал. Голова в крови, глаза закрыты.

Климов присел над воющим. Лицо смутно знакомое, а имени тело не отдало. Только чувство вины неприятно бухнуло внизу живота.

— Жгут есть? — спросил он Шилова.

Тот пошарил в сумке и протянул резиновый жгут. Кровь шла толчками. Климов перетянул ногу выше раны, и кровотечение прекратилось. Парень заорал и обмяк.

— Запомни, когда наложили, — сказал Климов. — Санитару потом скажем. И не ослабляй.

— Даже если просить будет?

— Даже тогда. Снова кровь пойдёт — не донесём.

Шилов посмотрел на него долгим взглядом.

— Вы, товарищ старшина, где такого набрались?

— На сборах объясняли.

— На каких ещё сборах?..

Договорить он не успел: сзади, шурша рожью, приполз Долгов. Увидел убитого и на секунду застыл. Сглотнул. Перевёл взгляд на старшину и стал ждать.

— Этого — на плечи. — Климов кивнул на раненого в голову. — Сможешь?

— Смогу.

Долгов взвалил тело на спину и поднялся на колени, хрустнув суставами.

Убитого Климов перевернул. Молодой, рот открыт. Климов снял с него винтовку, повесил за спину и вытащил из кармана чёрный пенал медальона. Остальное потом, если будет потом.

Раненого в ногу уложили на плащ-палатку. Климов взялся за один угол, Шилов за другой.

— Куда? — спросил Шилов. — К роте через поле, а там танки.

— В лощину.

Лощину Климов приметил ещё из воронки. Она начиналась за траншеей и уходила влево, прочь от шоссе, по дну густо заросшая ивняком.

Немцы за дорогой опомнились, когда они прошли полпути. Ударили две винтовки, потом третья. Пули шли поверху, стригли колосья. Видеть немцы ничего не видели и били по качанию ржи.

— Ниже, — сказал Климов. — Долгов, на коленях вперёд. Не вставать.

Плащ-палатку тащили волоком. Раненый мычал сквозь зубы. Шилов матерился на каждом рывке, ровно, вполголоса и ни разу не повторившись. Климов против воли оценил словарный запас.

Метров за двадцать до лощины у самой его головы вспухла земля. Климов вжался в борозду. Кто-то за дорогой пристрелялся по колосьям.

— Лежим, — сказал он. — Ждём. Дышать не забываем.

Климов сам поймал себя на том, что перестал дышать, и медленно выдохнул.

Они лежали неподвижно, и рожь над ними понемногу выпрямлялась. Через минуту немец выстрелил ещё раз, уже далеко в стороне. Потерял.

— Пошли.

Лощина встретила сыростью и тенью. По дну бежал ручей, тёплый, пахнущий тиной. Долгов опустил раненого на траву и сел рядом, вытирая лицо рукавом. Руки у него дрожали. Он спрятал их между колен.

Климов сделал вид, что не заметил.

Шилов достал кисет, целый, без единой дырки, и принялся крутить самокрутку.

— Прострелили, значит? — спросил Климов.

— Заштопал, — невозмутимо ответил Шилов.

Он закурил и долго смотрел на старшину сквозь дым. Угощать не стал.

— Крепко вас, товарищ старшина, приложило.

— Крепко.

— Раньше вы так не ползали.

— Раньше не надо было.

Шилов хмыкнул и отвернулся. Разговор он, похоже, отложил до лучших времён.

Климов умылся из ручья. Вода у берега порозовела. Ухо ныло, но звон стал тише. Из воды на него хмуро глянул незнакомый мужик лет тридцати: широкое лицо, светлые брови, рыжеватая щетина. Крепкое лицо. Климов решил к нему привыкать.