Старшина. Том 1 (СИ) - Смолин Павел

Нырять за пулемётом было некогда.

Долгов прибежал весь в колосьях, с горящим лицом.

— Попал, товарищ старшина! Во второго — попал!

— Видел. Молодец. Бери за коляску. Вытаскиваем.

Долгов спрыгнул в ручей, вода доставала до пояса. Он упёрся плечом в днище коляски и поднял. Просто поднял. Климов потянул за руль, Шилов за раму, и мотоцикл со скрежетом встал на настил всеми тремя колёсами.

Климов перевернул водителя.

Немолодой, лет сорока, с рыжеватыми усами. Пуля вышла под ухом. Глаза открыты. На безымянном пальце левой руки — обручальное кольцо.

Климов посмотрел на кольцо, потом на свою руку, чужую, голую. Отвернулся.

На ремне у немца висел кожаный планшет. Климов расстегнул его. Карта, сложенная гармошкой, под целлулоидом. Карандаши, синий и красный. Какие-то бумаги. Он не глядя сунул планшет за пазуху — потом разберётся. Обшарил карманы: документы в клеёнке, письмо, фотография женщины с двумя девочками в одинаковых платьях. Фотографию он положил обратно. Из нагрудного кармана достал маленькую книжечку в серой картонной обложке, потрёпанную, с загнутыми уголками.

Раскрыл наугад. Слева немецкие слова жирным шрифтом. Справа — латинские буквы, но слова почему-то знакомые.

Wo ist der Kommandeur? — Gdje kommandir?

Hände hoch! — Ruki wwerch!

Разговорник. Для немцев, чтобы объясняться с русскими. Русские слова латиницей, немецкие — как есть. Климов полистал. Дальше шли «хлеб», «молоко», «где дорога?», «сколько солдат в деревне?», «стой, стрелять буду!».

Немецкого Климов не знал. Но учить, выходит, придётся наоборот, справа налево: сначала разбираешь русскую фразу, потом смотришь, как это по-немецки.

Не задумываясь, сунул книжечку в карман. Сгодится.

— Это чего? — спросил Шилов.

— Книжка, — ответил Климов, не отрываясь от страниц.

— Какая?

— Полезная.

Шилов посмотрел на Климова, потом на мотоцикл.

— А с этим чего? Бросим? — поинтересовался он.

Климов обошёл мотоцикл. Тяжёлый, широкий, серый, на коляске вмятина, на крыле царапины от жердей. Присел у двигателя. Два цилиндра торчат в стороны. Кардан. Ручной переключатель передач сбоку от бака, ножной стартер справа.

Эту машину он знал руками. У тестя на даче много лет ржавел в сарае «Урал» с коляской. Климов каждое лето реанимировал его, проклиная весь советский автопром, но всё равно приводил его в чувство. Сколько раз за этой вознёй поминал и тестя, и немецких инженеров, от чьей машины пошла вся эта родня. Этот был старше. И чище.

Климов включил зажигание. Ударил ногой по стартеру. Мотор кашлянул и смолк. Ещё раз. Мотоцикл чихнул, захлебнулся, вроде поймал ритм и заработал. Ровно, глуховато, выплёвывая сизый дым.

Шилов отступил на шаг. Долгов стоял по пояс в воде и смотрел, раскрыв рот.

Климов заглушил мотор.

— Бросать не будем, — решил он. — Толкаем. До темноты — вон в тот ольшаник, и тихо.

В ольшанике было сыро и быстро темнело. Мотоцикл закатили в самую гущу и закидали ветками. Копна на проселке догорала, светилась красным.

Мишка сидел на кочке с винтовкой на коленях и смотрел на старшину.

Старшина сидел у мотоцикла, привалившись к коляске. На колене у него лежала развёрнутая немецкая карта. Климов водил по ней пальцем и что-то сверял, глядя то на карту, то на проступающие в сумерках крыши за полем. Потом сложил карту, достал из кармана маленькую книжечку и стал листать. Губы у него шевелились: читал по слогам.

Странно это всё.

Мишка служил в роте третий месяц. Старшину Климова он за эти три месяца боялся больше, чем ротного. Больше, чем комбата, больше, чем немцев. Старшина всё делал по справедливости, об этом все говорили. Но язык у него такой, что лучше бы ударил. Однажды на утреннем осмотре он остановился перед Мишкой, посмотрел на его обмотки и сказал на весь строй: «Долгов. Бревно и то ровнее лежит». Рота грохнула. Мишка тогда покраснел так, что, казалось, задымится. Неделю потом перематывал обмотки по три раза.

Сегодня старшина не сказал ему ни одного злого слова. За весь день.

Вместо разноса Мишка услышал: «Молодец».

А Шилову от старшины всегда доставалось больше всех. Шилов врал — про махорку, про письма, про девок в Борисове. Старшина об этом знал, ловил Шилова и разбирал его по косточкам до тех пор, пока рота не начинала ржать. Весной Шилов выменял у ездового пачку махорки на казённое мыло, и старшина влепил ему два наряда вне очереди. А перед строем полчаса объяснял, почему мыло дороже махорки и почему Шилов дешевле и того и другого. Шилов старшину с тех пор не любил и отношения своего не скрывал. Но сегодня почему-то послушно шёл следом и молчал. Даже про просёлок спорил — и то недолго. Не приболел ли?

И ещё. Утром, когда немец стоял у кустов и ссал в пятнадцати шагах, Мишка ждал, что старшина выстрелит. Раньше старшина обязательно выстрелил бы. Он, Мишка, ждал, когда Климов рявкнет: «Огонь!» — и они бы все там и легли, у ивняка, вместе с ранеными. Но старшина спокойно лежал и даже не моргал. Мишка, глядя на него, тоже лежал и старался не дышать.

А просёлок… Шилов же хотел просёлком. Мишка тоже хотел, только молчал. А потом они увидели полуторку.

Уже в сумерках старшина подозвал Мишку к карте и показал синюю карандашную стрелку. Стрелка шла прямо по их просёлку, от шоссе к деревне и дальше, за гребень, к батальону. Немцы, выходит, заранее собирались так ехать. Но каким-то образом старшина знал об этом ещё утром, у ивняка, без карты.

— Дорога голая, — сказал старшина, будто Мишка спросил вслух. А ещё сказал, что немцам по такой хорошо.

Мишка кивнул. Про дорогу он понял. Про старшину — нет.

И мостик. Старшина ведь глянул на этот мостик один раз, издалека, из ложбины, и сразу всё узнал: кто где поедет, кто где встанет, кто куда побежит. Как будто уже бывал тут.

Ко всему прочему можно добавить мотоцикл. Немецкий мотоцикл, а старшина его завёл. Мишка за всю жизнь видел мотоцикл раза три, не больше. Все три в районе, издалека.

Контузило, говорил старшина. Голова гудит. Мишка знал, что такое контузия: у них на сплаве мужика стукнуло бревном по голове, так мужик после этого полгода заикался и путал имена. Старшина имён не путал. Шилова он назвал сразу. Его, Мишку, — тоже сразу.

Вот только про охранение старшина ничего не помнил. Сказал «помню», а Мишка видел — не помнит.

Мишка думал над этим и так и сяк. В итоге решил, что старшина, наверное, всегда был таким внутри. Просто показывать было некому и незачем. На осмотре обмотки — это одно. А когда немцы — это другое. Именно тогда из человека выходит то, что в нём на самом деле сидит. Мишкин дед говорил: «В половодье видно, какое бревно гнилое, а какое пойдёт до самой Камы». Вот и тут.

Мишке эта мысль понравилась. Она всё объясняла, и думать дальше не требовалось.

— Долгов!

Мишка вздрогнул.

— Я, товарищ старшина.

— Руки как? — спросил Климов.

Мишка посмотрел на свои руки. Утром, в лощине, они тряслись, и он думал, что никто не видел.

— Нормально, товарищ старшина.

— Хорошо стрелял, — похвалил старшина, не поднимая головы от книжки. — И отполз вовремя.

Вот, опять. Мишка не нашёлся, что ответить. Потрогал чуть горячий лоб и обрадовался, что уже темно.

Шилов, дремавший у корней ольхи, приоткрыл один глаз.

— А я? — спросил он.

— А ты копну спалил, — отозвался Климов.

— Так ведь помогло!

— Помогло, — согласился старшина. — Но в следующий раз докидывай.

Шилов хмыкнул, закрыл глаз и через минуту захрапел. Тихо, деликатно. Мишка такого храпа ни у кого раньше не слышал.

Стемнело совсем. Копна погасла. Старшина сунул книжечку в карман, поднялся, прислушался.

— Пошли. Мотор не заводим. Толкаем.

Толкали долго. Проселок в темноте светлее поля, но они пошли не по нему, а краем, по стерне. Мотоцикл подпрыгивал на кочках, а коляска цеплялась за кусты. Мишка толкал коляску, Шилов толкал сзади и ругался одними губами, старшина вёл за руль. Где-то справа, за полем, с шипением пошла вверх ракета. Мишка дёрнулся падать.