Старшина. Том 1 (СИ) - Смолин Павел

— Замри, — скомандовал старшина, не повышая голоса.

Мишка замер, согнувшись над коляской. Ракета повисла, белая, и залила всё поле мёртвым светом. Мишка видел свою тень, длинную, чёрную, видел каждую стерню под ногами, видел Шилова, застывшего с поднятой ногой. Сердце колотилось в горле. Ракета падала долго, целую вечность, потом зашипела в траве и погасла.

— Пока летит вверх — падай, — шёпотом сказал старшина в темноте. — Повисла — не шевелись. Если сразу не лёг — замри. Движение выдаст быстрее. Запомнил?

— Запомнил.

— На каких сборах такому учат? — прошипел сзади Шилов.

Старшина не ответил. Он уже катил мотоцикл дальше.

Мишка взмок, гимнастёрка прилипла к спине, плечо, которым он упирался в коляску, онемело. Старшина, не говоря ни слова, оттёр его от коляски и поставил к рулю:

— Держи ровно. Не газуй.

Мишке показалось, что старшина улыбнулся, но в темноте могло и показаться.

Через полкилометра они поменялись обратно.

Мишка думал про то, что будет, когда они придут в роту. Как все увидят мотоцикл. Как посмотрит ротный. Как Кулагин разинет рот: а Кулагин рот разевать умеет.

Впереди, совсем близко, из темноты, раздался голос:

— Стой. Кто идёт?

Голос молодой и очень испуганный.

Старшина остановился. Мишка с Шиловым замерли.

— Свои, — ответил старшина. — Пятая рота. Старшина Климов.

— Пароль!

Старшина помолчал. И Мишка вдруг с ужасом понял, что старшина не знает пароля. Утром они ушли затемно, пароль с тех пор могли сменить, а в роте они весь день не появлялись. И сам Мишка не знал. И Шилов.

— Пароль, говорю! — Голос сорвался. — Стрелять буду!

Где-то в темноте лязгнул затвор. Потом второй. Тяжело и отчётливо, звякнула лента в пулемётном приёмнике.

Старшина рядом с Мишкой глубоко вдохнул.

Глава 4

Был у Климова на стрельбище курсант, который с перепугу навёл автомат на проверяющего. Климов заговорил с ним очень тихо и спокойно и забрал автомат за полминуты.

Благо, стреляли холостыми.

Сейчас же все трое замерли. Холостыми тут и не пахло.

— Боец, — ровно и негромко сказал в темноту Климов. — Ты правильно делаешь, что боишься. Ночью свои и чужие на одно лицо. Я стою на месте. Руки у меня на руле мотоцикла. Со мной двое. Сейчас я назову фамилию твоего командира отделения, а ты его позовёшь.

Тишина. Только тяжёлое дыхание шагах в десяти да плеск воды в сапогах у Долгова.

Фамилию командира отделения Климов не знал. Он рассчитывал, что Шилов или Долгов подскажут шёпотом, пока часовой слушает голос и успокаивается.

Шилов подсказывать не стал. Он набрал воздуху и заорал на всю округу:

— Кочетов! Морда хриплая! Это Шилов! Ты мне с мая три рубля должен, так я живой пришёл, учти!

В темноте помолчали. Потом сиплый голос ответил:

— Это ты мне должен, жулик. Пять рублей.

— Ну так, может, сойдёмся на четырёх?

Голос коротко хохотнул. Смех у него оказался неожиданно тонким, почти девчачьим. И тут же рявкнул:

— Чего ржёшь, Симаков? Отставить! Опусти винтовку, дурья голова, это наш старшина. И Шилов, будь он неладен.

Лязгнул затвор, теперь в обратную сторону. Из темноты вышел невысокий плотный младший сержант с одним треугольником в петлице. Глянул на Климова, потом на мотоцикл. Присвистнул.

— Живой, товарищ старшина. А ротный вас уже списал. Всех троих.

— Рано списал, — фыркнул Климов.

Кочетов внимательно посмотрел на него. Тело Климова в ответ на этот взгляд ничего не выдало. Ни тепла, ни неприязни. Видимо, жили они с прежним Климовым каждый сам по себе.

— Пароль сегодня «Мушка», отзыв «Мелитополь», — качнулся на носках Кочетов. — Вам бы знать. Симаков у меня второй день на посту, он и мать родную бы положил.

— Учту.

— А это чьё? — Кочетов кивнул на мотоцикл.

— Наше.

Кочетов дважды обошёл машину кругом, потрогал пустую скобу на коляске и уважительно покрутил головой.

Громов сидел в узкой щели, перекрытой бревнами и плащ-палаткой, при свете коптилки из гильзы. Гимнастёрка на нём была застёгнута на все пуговицы, включая воротник. Ремень затянут, портупея сидела ровно, на коленях планшет. Он что-то писал и поднял глаза, когда Климов протиснулся внутрь.

Лейтенант был молод, лет двадцати семи, гладко выбрит даже сейчас. Лицо узкое, внимательное. Климов увидел его, и тело слегка подобралось. Этого человека прежний Климов не любил, но уважал.

— Старшина, — сказал Громов. Без вопроса и без радости. — Я вас час назад записал в донесении пропавшим без вести. Вместе с Шиловым и Долговым.

— Виноват, товарищ лейтенант.

— Переписывать теперь. — Громов отложил карандаш. — Докладывайте.

Климов доложил: что увидели, что сделали, чем кончилось. Охранение проутюжено танками. Расчёт немецкого пулемёта в кювете уничтожен. Из охранения вынесли двоих раненых, сдали санитарам соседей. Один убит.

Протянул чёрный пенал медальона. Громов взял, повертел и положил на планшет.

— Кто ранен?

Климов помедлил.

— Сазонов — в ногу. — Из-за плеча Климова выглянул Долгов. — И Пашков — в голову. Пашков ничего, глаза открывал.

— Остальные?

— Не видели, товарищ лейтенант, — ответил Климов. — Траншею проутюжили вдоль. Если кто и остался, то там.

Громов записал. Потом поднял голову, посмотрел на Климова и вздохнул.

— Вас контузило?

— Немного.

— Видно, — фыркнул Громов.

Климов достал из-за пазухи планшет и положил поверх донесения.

— Это с немецкого мотоциклиста. Их дозор ходил сегодня по нашему тылу.

Громов расстегнул планшет. Развернул карту под коптилкой, и тени от огонька запрыгали по целлулоиду. Карта оказалась подробная, с синими и красными отметками.

— Вот, — Климов показал пальцем. — Синяя стрелка. От шоссе по просёлку, через ручей, к деревне. Дальше за гребень. Мы сегодня видели, как они там шли. Полуторку с патронами на этом проселке сожгли.

Громов долго смотрел. Потом провёл ногтем вдоль другой синей линии, чуть южнее.

— А это?

— Не знаю. Там не были.

— Вы уверены, что это маршрут? Может, чья-то пометка?

— По этой стрелке они и ехали, — показал Климов. — Утром туда, вечером обратно. Я видел.

— Значки немецкие разбираете? — прищурился Громов.

— Стрелка — она и у немцев стрелка, товарищ лейтенант.

Громов поднял взгляд. Уголок рта у него дёрнулся, хотя улыбкой это назвать было трудно.

— Логично, — решил он, сложил карту и убрал в свой планшет. — Покажу комбату сам. Утром.

— Мотоцикл тоже взяли, — добавил Климов. — Исправный. Пулемёт с коляски утонул.

— Слышал уже. Кочетов прислал бойца. С восторгом. — Громов помолчал. — Кто его поведёт?

— Я. — Климов ответил раньше, чем подумал, но ни секунды об этом не пожалел. Руки помнили.

— Вы умеете?

— Умею.

— Где научились?

— В Осоавиахиме, до службы. Там мотокружок вели.

Громов снова посмотрел на него долгим взглядом. Что-то у него не сходилось.

— Не знал, — признался он.

— Случая не представилось, товарищ лейтенант.

— Что ж. — Громов придвинул донесение. — Теперь представится. Завтра, двадцать седьмого, в пять ноль-ноль артподготовка. Дивизия наступает. Наш полк — на Масловичи. Батальон идёт во втором эшелоне полка, пока не скажут иначе. — Он посмотрел на часы. — К четырём: накормить роту, раздать патроны, бутылки — по отделениям. Раненых — в батальонный медпункт, Бурова с повозкой к ним. Вопросы?

— Нет вопросов.

Хотя вопросы были. Кто такой Буров, непонятно, но можно разобраться по ходу дела.

— Тогда идите, старшина. — Громов снова взялся за карандаш и добавил, не глядя на Климова: — И постарайтесь больше не теряться. Я не люблю переписывать донесения дважды за ночь.

Работа старшины роты ночью перед боем оказалась знакомой, и тут Климову впервые за весь день стало легче. Пять лет он тянул эту лямку в мирное время. Время и место поменялись, а суть осталась прежней: люди должны быть накормлены, а патроны должны лежать в подсумках бойцов. И всё это надо успеть до того, как начнут стрелять. Остальное, как ни странно, тело вспомнило само. Ноги вывели к повозкам в лощинке за траншеей раньше, чем он успел спросить дорогу. Писарь, тощий, с огрызком карандаша за ухом, вырос рядом сам собой и затараторил про ящики, сухари и про то, что кухня опаздывает.