Старшина. Том 1 (СИ) - Смолин Павел

Кухня опоздала на полчаса. Повар, грузный и обиженный на весь свет, начал было разливать кашу во всю ширь черпака.

— Половину, — попросил Климов.

— Чего половину?

— Каши. Сейчас по половине. Остальное — в котелки, на потом.

— Это с какой радости? — Повар упёр черпак в бок. — Люди с утра не жрамши, старшина.

— Сейчас поедят, остальное с собой возьмут. Кухня за нами когда ещё дойдёт?

Повар посмотрел на Климова, потом на притихшую очередь с котелками. Все слушали.

— Так потом и остынет.

— Зато будет что есть.

Повар начал разливать по половине, но ворчал при этом так, чтобы слышала вся очередь.

У повозки возился с упряжью крупный мужик лет тридцати пяти. Руки у него двигались медленно и точно. Лошадь, гнедая, с белой звёздочкой на лбу, косилась на него и терпела.

Климов подошёл ближе, и тело отпустило. Плечи сами опустились, челюсть разжалась. Буров. Фёдор. И следом за именем — тепло, простое и давнее, без единой занозы. Таким тело ещё никого сегодня не встречало.

— Живой, Коля, — выдохнул Буров, не оборачиваясь.

Голос спокойный, деревенский, чуть нараспев.

— Живой.

— А мне Кочетов говорит: старшина пришёл, да ещё на немце верхом. Я думаю, ну всё, точно Климов, кто ж ещё?

Буров затянул последний ремешок, похлопал гнедую по шее и только тогда повернулся. Лицо широкое, обветренное, глаза маленькие, светлые и внимательные. Он оглядел Климова с головы до сапог не спеша, ничего не пропуская. Потом полез в карман и достал завёрнутую в тряпицу горбушку. Сунул Климову.

— На. Посолена.

Климов взял. Хлеб был чёрный, кислый, крупно посоленный. Он съел его в четыре укуса и только тогда понял, что не ел с утра.

— Спасибо, Федя.

Буров чуть заметно приподнял брови.

— Тихий ты чего-то, Коля.

— Контузило.

— Ну-ну.

Взгляд Бурова скользнул вниз и задержался на нагрудном кармане гимнастёрки, откуда торчал уголок письма. Задержался на секунду. Буров отвернулся к лошади и стал проверять подпругу, которую только что проверил.

— Раненых в медпункт, Федя, — сказал Климов. — Ротный велел.

— Знаю. Ты мне ещё скажи, с какой стороны к кобыле подходить.

Климов отошёл, унося с собой тепло и непонятную неловкость. Буров что-то знал. И про того, кто носил эти письма, и про то, чего тот не дописал. Спрашивать было нельзя.

Патронные ящики лежали на второй повозке. Возле неё топтались двое бойцов — молодые, сонные, с котелками в руках.

— Вы. — Климов показал на ящики. — Два ящика во второй взвод, к траншее. Потом ещё по одному в каждое отделение.

Бойцы не двинулись. Оба, не сговариваясь, посмотрели в сторону.

Неподалёку стоял, привалившись к колесу, плотный широкоплечий старший сержант. Три треугольника в петлице. Шея короткая, голова сидит прямо на плечах. Левая щека от уха до угла рта — гладкая, блестящая, стянутая: старый ожог. Он курил, пряча огонёк в ладони, и смотрел на Климова.

Тело ответило раньше, чем голова. Глаза сами ушли в сторону, на ящики, на колесо, куда угодно. Климов поймал это движение и с усилием вернул взгляд обратно, на обожжённую щеку. Рябухин. Степан. Помкомвзвода второго. Вместе с именем пришло кислое, неловкое ощущение.

Рябухин смотрел тяжело, не моргая. Потом не спеша вынул самокрутку изо рта.

— Слыхали, что старшина сказал? — спросил он бойцов. Голос негромкий и тоже тяжёлый. — Бегом.

Бойцы подхватили ящик и потащили. Рябухин снова сунул самокрутку в зубы и отвернулся.

Климов постоял ещё немного. Можно было что-нибудь сказать, так, чисто для приличия, но он не знал что, поэтому промолчал. Так ничего и не сказав, пошёл к траншее.

У мотоцикла, оставленного в кустах за окопом, уже собралась толпа. Человек восемь стояли полукругом и рассматривали машину, а в середине, облокотившись на руль с видом владельца, стоял Шилов и рассказывал. Рассказывал долго и, судя по лицам, с подробностями, которых Климов не помнил.

В стороне от толпы стоял худой человек в круглых очках в железной оправе. В петлицах кубари, на рукавах красные звёзды: политрук. Плечи узкие, гимнастёрка висит. Он слушал Шилова с вежливым интересом.

— Я памятник себе воздвиг нерукотворный, — сказал он, когда Шилов взялся за руль второй рукой и выпятил грудь. — Шилов, вы бы хоть каску поправили. Для истории.

Кто-то фыркнул. Шилов поправил каску.

Политрук увидел Климова и пошёл навстречу.

— Старшина. Очень рад. Гуревич я. Если вы после контузии… Марк Гуревич. — Он протянул руку, и Климов её пожал. Рука оказалась неожиданно крепкой. — Простите, что сразу о деле. Из охранения кто погиб? Мне писать надо. Домой.

Тело ничего об этом человеке не подсказало — значит, политрук в роте недавно или прежний Климов просто держал его на расстоянии.

— Медальон у ротного, — ответил Климов. — Один точно убит. Остальных не видели. Траншею проутюжили.

— Я завтра схожу посмотрю, если будет можно.

— Завтра будем далеко, — прикинул Климов.

— Да. Вы правы. — Гуревич кивнул. — У меня всегда так. Сначала думаю, что успею, потом считаю.

Климов поглядел на юг, где над лесом стояло слабое рыжее зарево. Там горел Минск. Его бомбили уже несколько суток, и зарево ночами видели на десятки километров.

— Жена у меня там, — буднично сказал Гуревич. — И родители. Писем нет с двадцать второго. Ну, это у всех так.

Климов промолчал. Минск немцы возьмут послезавтра. Он помнил эту дату из учебника, как помнил десятки других, и никогда раньше не думал о ней как о чём-то, что случится с конкретной женщиной, чьего мужа он знает уже две минуты.

— Почта наладится, — сказал он.

— Конечно, — вежливо согласился Гуревич.

Оба понимали, что это ничего не значит.

В половине четвёртого небо на востоке посерело. Звёзды гасли, лес проступал из темноты чёрной зубчатой полосой. В траншее пахло сырой землёй, махоркой и кашей из котелков, которые старшина велел не трогать до приказа.

— Ну, Витя, ну подровняй, — канючил Зуев. Он сидел на дне траншеи на перевёрнутой каске и выставлял затылок. — Ну полминуты. Сзади совсем зарос.

— Зуев, ты на войну или на танцы? — сипел Кочетов издалека.

— Одно другому не мешает, товарищ младший сержант!

Кулагин вздохнул. Вытащил из нагрудного кармана маленькие ножницы и присел за спиной у Зуева. Ножницы хорошие, из парикмахерской. Он не сдал их ни на призывном пункте, ни в учебке и не собирался сдавать дальше.

— Только для тебя, Петя. И только потому, что на тебя без слёз смотреть нельзя. — Ножницы защёлкали. — Не дёргайся. А то останешься с одним ухом, будешь как старшина после контузии.

— А что старшина? — спросил кто-то.

Кулагин только того и ждал.

— А вы не слыхали? Мне Шилов рассказал. Старшина-то наш вчера с утра контуженный не шарохался. Он спал.

— Да ну? — отозвались из темноты.

— Точно говорю. У него привычка: перед делом поспать. Немцы, значит, танками охранение утюжат, а наш старшина лёг в воронку и храпит. Танкист выглянул из люка, послушал. Испугался и уехал. Решил, что там у нас тяжёлая артиллерия.

— Брешешь, Красавица, — фыркнул Жук. Он лежал на бруствере возле своего пулемёта, положив большие ладони на диски, и смотрел вперёд, на поле, на дальнюю опушку, куда им сегодня идти.

— Я брешу? Спроси у Шилова.

— Не храпел он! — возмутился Шилов из-за поворота траншеи. — Его землёй засыпало! Я откапывал!

— Вот! — Кулагин торжествующе щёлкнул ножницами. — От храпа и засыпало. Стенки не выдержали. А мотоцикл? Немец его сам отдал. Подошёл, говорит: возьми, русский, только не храпи больше, у нас вся рота не спит.

Траншея засмеялась, тихо, в рукава. Смеялся даже Симаков, тот самый, что ночью чуть не застрелил своего старшину.

Мимо, ловко ныряя под руками, пробежал посыльный — маленький, юркий, в каске не по размеру. Остановился возле Кочетова и выпалил, вытянув шею и до ужаса точно повторив сухой, ровный голос ротного: