Старшина. Том 1 (СИ) - Смолин Павел

— Ничего, — вдруг сказал он. — Из одного уже выходили.

Сомов с удивлением посмотрел на него. Лёша обычно молчал, пока не спросят.

Громов отозвал старшину в сторону.

— Приказ полка на случай неудачи, — проговорил он вполголоса. — Если к Днепру не пробьёмся, разбиваемся на группы и выходим лесами. Каждая группа сама. — Громов помолчал. — Если так выйдет, одну группу поведёте вы.

— Есть, — отозвался Климов.

— Я не для «есть» говорю. — Громов посмотрел на него. — Я говорю, чтобы вы думали заранее и желательно в эту сторону.

Громов ушёл к своим. Климов так и остался стоять.

Вечером Рябухин пришёл к старшине сам.

Климов сидел в окопе у колодца и ждал Громова с порядком на ночь. Рябухин спустился в окоп и присел на корточки.

— Как завтра пойдём? — спросил он. — Мне взвод ставить.

Раньше Рябухин ждал. Ждал, пока приказ спустится через ротного, через посыльного, через кого угодно, только не через старшину. Пять раз за две недели Климов передавал ему распоряжения, и пять раз Рябухин выслушивал их стоя, глядя в сторону, отвечая «есть».

Теперь он пришёл сам и сел.

Климов рассказал. Медленно и по порядку: где собираемся, кто за кем, кто прикрывает, и какой будет сигнал. Куда отходить, если не выйдет. Говорил ровно, без бумаги, глядя Рябухину в лицо.

Рябухин слушал, не перебивая. Потом повторил слово в слово.

— Всё так, — подтвердил Климов.

Рябухин кивнул, но не ушел.

— Махорка есть? — поинтересовался он.

Махорка была. Последняя щепоть шиловской, которую Жук отсыпал ему у Журовки. Климов достал её из кармана, завёрнутую в обрывок газеты, и протянул.

Рябухин свернул самокрутку. Половину махорки свернул себе, половину высыпал обратно в газету и вернул. Прикурил.

Сидели молча. Над садами садилось солнце. За речкой у немцев играла губная гармошка, одна и та же мелодия, раз за разом.

Рябухин докурил, затоптал окурок и встал.

— Ну, — одернул гимнастерку. — Пошёл.

И ушёл к своим, не оглядываясь.

Климов сидел и смотрел ему вслед. Глянул на газетный обрывок с половиной махорки в руке. Спрятал махорку обратно в карман: курить её не хотелось.

Перед темнотой Зорина обошла окопы роты со своей сумкой. Посмотрела руку старшины, потом ногу. Прямо в окопе, на этот раз не спрашивая.

— Заживает, — признала она. — Обе. Завтра опять что-нибудь новое принесёте.

— Постараюсь без нового, — пообещал Климов.

— Вы уж постараетесь, — попросила Зорина и застегнула сумку. — А то знаем, как вы стараетесь.

Кулагин высунулся из соседнего окопа, длинный и грязный, с рыжей заплатой, которую теперь знал весь полк.

— Анна Сергеевна. А после войны? — спросил он.

— Что после войны? — не поняла Зорина.

— Ну… вообще. После войны.

Зорина посмотрела на него сверху вниз. Задержалась взглядом на штанах.

— После войны приходите, Кулагин, — разрешила она. — Только с заплатой. Без заплаты не узнаю.

И пошла дальше. Кулагин сел на дно окопа с таким лицом, будто ему вручили орден.

— Это она тебя отшила, — разъяснил Жук.

— Это она меня так пригласила, — возразил Кулагин. — Ты, Гришенька, ничего не понимаешь в женщинах.

Ночью Гуревич нашёл Климова у колодца.

Сел рядом на сруб, протёр очки подолом гимнастёрки, надел и снова снял.

— Немцы завтра будут в Минске. Уже две недели, — проговорил он наконец. — Почти.

— Почти, — согласился Климов.

— Лиля у меня на Немиге. У рынка. И родители там же, этажом выше. — Гуревич смотрел в темноту, туда, где текла речка. — Отец часовщик. У него мастерская во дворе, вывеска на идише и по-русски. Я ему говорил: сними идиш, папа, кто его сейчас читает? А он: это моя фамилия, Марик. Пусть висит.

Климов ничего не ответил.

— Немцы — культурная нация, — продолжал Гуревич. — Гёте. Бах. Я им в школе Гейне читал, в восьмом классе. По-немецки, в оригинале, — усмехнулся он. — Как вы думаете, старшина? Отцу ничего не будет? Он же старый. Ну, вот, если по-хорошему, кому нужен старый часовщик?

Немига. Рынок. Через две недели там поставят проволоку.

— Не знаю, Марк Борисович, — ответил Климов. — Не знаю.

Гуревич кивнул и надел очки.

— Вы честный человек, — сказал он. — Это редкость. Спокойной ночи.

И ушёл к своей повозке.

Под утро, когда спать уже не имело смысла, Климов достал затёртые письма из нагрудного кармана.

Письма матери с размытыми буквами. И листок, вырванный из тетради в клетку: «Здравствуйте, мама. Простите, что…».

Климов нашёл в планшете огрызок карандаша. Послюнил. Положил листок на колено, подоткнул планшет.

«Простите, что…».

За что просить прощения? Что не приехал на похороны отца? Он не знал, почему не приехал. Что молчал целых три года? Климов не знал, почему молчал.

Рука лежала на листке и ждала. Рука помнила этот почерк и эти крупные буквы с наклоном влево. Рука написала бы, если бы знала что.

Где-то там, в другой жизни, его собственные дети ждали от него хоть слова. Им он не мог написать совсем.

Климов долго сидел и смотрел на эти два слова. В голове крутились разные мысли, но все не те. Оправдываться не хотелось. Где-то там сидела мать и ждала от сына хотя бы словечко. Ответа не приходило.

Климов сложил листок, вложил его между письмами и убрал в нагрудный карман.

За речкой опять заиграла гармошка. На востоке, над Шкловом стояло красное зарево.

Глава 20

Пахомов в тот вечер выскреб котёл до дна.

Сварил всё, что было: остатки пшена, немецкие сухари с тмином, последний кусок сала, который берёг неизвестно с каких времен. Получилось густо, жирно и странно на вкус. Раздавал Пахомов полным черпаком, не считая, и на каждую просьбу добавки отвечал одинаково:

— Нету.

Ели молча. Даже Кулагин молчал. Над садами Смогиловки стояли сумерки, тёплые и тихие. От этой тишины было не по себе всем.

Буров сидел у гнедой и кормил её с ладони сухарём. Серая стояла рядом и тянула морду.

— И тебе, — вздохнул Буров и отломил половину. — Обеим. Чего уж теперь.

Затемно полк снялся из Смогиловки и к полуночи вышел на опушку леса западнее Шклова. Громов собрал взводных у санитарной повозки. Застёгнут был, как всегда, до горла.

— Полк атакует Шклов в час ночи. Наш батальон — справа, через поле на кирпичный завод. Завод на окраине, у дороги. Берём завод — открываем дорогу к переправе. — Громов помолчал. — Обоз и раненые ждут здесь, на опушке, с санитарной. Если пробьёмся — пришлём.

— А если нет? — спросил Кочетов.

— Если нет, по приказу полка — группами. Сигнал — три красных ракеты от штаба полка. Моя группа уходит на север, вдоль Днепра. Группа старшины — на юг, лесами. Остальные — кто с кем.

Кочетов и Рябухин разом посмотрели на старшину. Громов сделал вид, что этого не заметил.

Перед выходом на исходную Гуревич подошёл к старшине. Протянул пачку немецких листовок, исписанных с обратной стороны мелким почерком, и свёрнутую трубкой бересту.

— Возьмите. Тут все. Наши, Сомова, кто откуда. Шилов, Лапин, Крылов. Броневик.

— Сами донесёте.

— Донесу, — согласился Гуревич. — Но пусть у вас побудет. Вы, старшина, живучий. Кикиморой выкормлены, — Он улыбнулся и поправил очки. — А я политрук. Политрука, если что, немцы не пожалеют. Сами знаете.

Климов знал. Взял листовки и бересту и убрал в планшет, к письмам матери.

Ящик с колотушками Буров вынес из повозки сам. Колотушки поделили надвое: половину Рябухину, половину старшине. Шесть трофейных с Ослика отдали Кочетову.

На исходную шли полем, молча, цепочкой. Над Шкловом стояло зарево, низкое, багровое, и в его свете поле было видно до последней межи. Пахло горелым зерном. Где-то далеко справа, у Днепра, лениво постукивал пулемёт, будто проверял, не забыли ли про него.