Старшина. Том 1 (СИ) - Смолин Павел

Кулагин шёл за Жуком и молчал. Молчание давалось ему лучше, чем две недели назад, но всё еще с трудом — на полпути он не выдержал:

— Гриш, а если завод возьмём, там, может, склад какой. С папиросами.

— Там кирпич, — отрезал Жук. — Кирпичный завод.

— Кирпич тоже хорошо. Можно сесть.

Жук хмыкнул в темноте. Кулагин принял это за успех и до самой опушки больше не открывал рта.

В час ночи над полем поднялись ракеты, и полк пошёл.

Поле было ровное, в сырой ржи, и тянулось до самого завода — метров семьсот. Завод чернел на фоне неба: длинный кирпичный корпус, труба, сушильные сараи. Дальше, за заводом, горел Шклов. Горел давно, со вчерашнего дня, и в отсвете было видно всё.

Немцы видели тоже.

Первые пулемёты ударили с завода, когда до него оставалось метров четыреста. Потом с крыши корпуса, потом из сушильных сараев. Над полем повисли осветительные ракеты, одна за другой, и рожь стала белой.

Цепь легла.

Климов лежал в борозде и смотрел на завод. Корпус, труба, сараи. Пулемёты бьют с трёх мест. Один, тот, что на крыше, бьёт по всему полю, сверху, и от него не спрячешься.

Правее, метрах в двухстах, к заводу шёл овраг. Неглубокий, заросший, с ручьём на дне. Овраг выходил к самому крайнему сараю.

— Рябухин! — Климов подполз к нему. — Видишь овраг?

— Вижу.

— Твоих — в овраг. До сарая. Гранаты в сарай — и на крышу корпуса.

— Крыша высоко.

— С сарая — нет. Сарай вплотную.

Рябухин посмотрел на сарай. Прищурился. Кивнул.

— Мишка, со мной. Пашков. Кулик. — Он подтянул к себе сумку с колотушками, которую нёс от самой Смогиловки. — Пошли.

Ушли ползком, вправо, в рожь. Климов полз следом. Сзади Жук с ДП перебрался на бугорок и начал бить по сараям, короткими, отвлекая на себя.

Овраг вывел их к сараю через десять минут. Сарай был длинный, дощатый, с навесом. Под навесом стоял немецкий пулемёт и бил по полю. Двое немцев за ним даже не обернулись.

Рябухин отвинтил колпачок. Климов тоже. Дёрнули разом. Раз. Два. Три.

Две колотушки упали под навес. Ухнуло дважды, с треском, сарай вздрогнул. Пулемёт замолчал.

— Мишка, подсади!

Долгов встал под стеной корпуса, у самого угла сарая, и сцепил руки в замок. Рябухин встал ему на руки, на плечи, ухватился за край крыши сарая и вылез наверх. Оттуда до крыши корпуса было метра полтора. Рябухин лёг на скат сарая, отвинтил колпачок, дёрнул и забросил колотушку через карниз, наверх, туда, откуда бил пулемёт.

Наверху грохнуло. Пулемёт замолчал.

Рябухин бросил вторую, для верности. Сполз обратно, спрыгнул.

— Есть, — коротко доложил он.

Над полем стало тише. Цепь, лежавшая в ржи, поднялась и пошла. Климов слышал, как кричит Громов, сорвав голос.

Удар в точку сработал. До ворот завода рота дошла почти без потерь.

Во дворе, у штабелей кирпича, Кулагин догнал Жука с коробкой дисков и упал рядом.

— Гришенька, — выдохнул он. — Мы, кажется, побеждаем.

— Рот закрой, — посоветовал Жук. — Сглазишь.

В воротах завода их встретили танки.

Два, из глубины двора, из-за корпуса. Стояли там всё это время, в темноте, с выключенными моторами. Немцы держали их на случай, если русские дойдут.

Русские дошли.

Первый танк ударил из пушки прямо в ворота. Второй развернулся и пошёл на цепь, стреляя из пулемёта. Цепь снова легла, теперь уже во дворе, за штабели кирпича.

Бутылок не было, а колотушкой танк не возьмёшь.

Кулагин посмотрел на танк, на Жука, снова на танк.

— Сглазил, — горько признал он.

— Назад! — крикнул Громов. — За ворота!

Отходили через ворота, через поле, под огнём. Долгов тащил на себе Кулика, раненного в плечо, и бежал, пригибаясь, длинными прыжками. Трошин бежал за Жуком, прижимая к груди диски, и ни разу не обернулся. Танк вышел за ворота следом, остановился и начал бить вдоль поля. С завода опять заработал пулемёт. Ракеты висели над полем без перерыва.

Гуревич упал на середине поля.

Климов видел, как это было. Политрук бежал, пригибаясь, с винтовкой, и что-то кричал бойцам слева, размахивая рукой. Потом споткнулся и сел в рожь. Потом лёг.

Климов подполз к нему через минуту. Гуревич лежал на боку, держась обеими руками за бедро. Очки свалились и висели на одном ухе.

— Нога, — проговорил Гуревич почти спокойно. — Кажется, нога. Не больно. Странно.

Климов ощупал бедро. Кровь, много. Кость, похоже, цела. Пуля прошла насквозь, через мякоть, высоко.

Климов стянул с себя ремень и перетянул бедро выше раны. Достал из кармана обрывок немецкой листовки, послюнил карандаш и написал время. Сунул под ремень.

Политрук потерял сознание.

Климов и подоспевший Кулагин потащили его по ржи к опушке.

Над штабом полка, далеко слева, поднялись три красные ракеты.

На опушке, у санитарной повозки, всё решилось за десять минут.

Громов стоял у санитарной повозки, чёрный от копоти, с непокрытой головой — пилотку он потерял где-то на поле, но воротник был застёгнут.

— Три красных, — проговорил он. — Группами. — Посмотрел на старшину. — Ваша — на юг. Раненые с вами, санитарная с вами. Я ухожу на север. Сразу.

— Есть.

— Прикройте нас. Минут двадцать. Немцы пойдут за нами от завода, по этой дороге. — Громов показал на дорогу, уходившую вдоль опушки на север. — Потом уходите сами.

Зорина стояла у повозки и уже перевязывала Гуревича, не дожидаясь приказа. Громов посмотрел на неё.

— Анна Сергеевна. Раненых с ним. И вы с ним.

— Я знаю, — ответила Зорина, не поднимая головы.

Делились быстро и почти без слов. Кочетов увёл своих к Громову. Мкртчян, Нечаев, Серов, Тихонов, Рыжов. Пахомов, ругаясь, разворачивал кухню на дорогу: кухню по лесу не провести, кухня шла с Громовым, по дороге, и Пахомов знал, чем это может кончиться, и всё равно шёл.

— Харитон, — окликнул его Буров. — Брось ты её.

— Не брошу. — Пахомов хлестнул лошадей. — Кто им варить будет? Ты?

И уехал в темноту.

Сомов собрал своих. Посмотрел на Трошина.

— Лёша. Пошли.

Трошин стоял возле Жука. Не двинулся.

— Я с ними, — тихо сказал он.

Сомов долго смотрел на него. На Жука. На старшину. Лицо у Сомова было злое и растерянное сразу.

— С ним? — Сомов кивнул на Климова. — Он ведь тоже начальство, Лёша.

— Он — не то начальство.

Сомов помолчал. Потом махнул рукой, неловко, перевязанной кистью.

— Ну, смотри, — сипло бросил он и ушёл за Громовым.

Буров тем временем распрягал серую.

Санитарная повозка в лесу не пройдёт, Буров понимал это лучше всех. Гнедую он оставил, сняв с неё всё лишнее: Гуревича повезут на волокуше из двух жердей и шинели. Серую распряг совсем. Снял постромки, хомут, бросил на землю.

Серая стояла и смотрела на него.

— Иди, — сказал ей Буров. — Иди, милая. Не нужна ты больше. Иди к людям. Выйдешь к деревне — накормят.

Серая не уходила. Тянула морду к его руке.

Буров шлёпнул её по крупу. Серая отбежала метров на десять, остановилась и оглянулась.

— Иди! — крикнул Буров, и голос у него сорвался. — Иди, дура!

Серая повернулась и ушла в темноту, к полю.

Буров постоял. Потом нагнулся, поднял хомут и зачем-то повесил его на сук.

Прикрывать остались у поворота дороги из леса к полю. Дорога в этом месте узкая, между двумя крутыми откосами, заросшими орешником. Справа откос, слева откос, посередине колеи.

Климов поставил Жука на левом откосе, Долгова и Рябухина на правом. Сам лёг у самой дороги, за пнём. Климов разложил колотушки у пня рядком, колпачками кверху.

— Ждём, — сказал он. — Пусть войдут.

На правом откосе, в орешнике, Рябухин лёг рядом с Долговым. Климов слышал, как он ворчит вполголоса, не поворачивая головы:

— Голову не поднимай. Бросил — и вниз. Посмотреть потом успеешь.