– Мы приберёмся здесь к вашему возвращению, – объявил он, хищно ухмыляясь. – Не хотелось бы, чтобы Дэвис подвернул свою старую лодыжку, спускаясь по этим замусоренным ступенькам. Айртон присмотрит за нами, правда, Айртон? Да. Вперёд, Вейгалл, наслаждайтесь завтраком!
Он ускорил уход инспектора, дружески хлопнув того по спине. Как только Вейгалл скрылся из виду, Эмерсон с тигриной быстротой повернулся к Давиду.
– Быстро спускайся и начинай копировать надписи на той панели.
Давид ожидал этого распоряжения, но оно ему не понравилось.
– Сэр… – начал он.
– Делай, как я сказал. Рамзес, устройся на тропе и наблюдай. Дай знать, если заметишь кого-то, кого я предпочёл бы не видеть.
Нефрет рассмеялась.
– Не волнуйтесь, мистер Айртон, – пробормотала она. – Никто вас не осудит; они слишком хорошо знакомы с проделками профессора. Во всяком случае, никто не узнает, пока вы сами кому-нибудь не расскажете.
Айртон оглядел заинтересованную аудиторию, состоявшую из его команды и большинства рабочих Эмерсона. Через мгновение возмущённое выражение его лица сменилось неохотной усмешкой.
– Как вам удалось? Вы их подкупили?
– Подкуп и запугивание, – весело отозвалась Нефрет. – Они считают Рамзеса близким родственником всех афритов Египта. Возьмите апельсин.
Повинуясь жесту отца, Рамзес расположился так, чтобы ему было видно всё вдоль тропинки, ведущей к загону для ослов. Действия отца нарушали все писаные и неписаные принципы археологической этики, не говоря уже о его фирмане. Рамзес — тоже никогда не позволявший принципам вставать у него на пути — всецело разделял отцовское мнение. Каждое движение по доске, каждый вздох сбивали ещё несколько чешуек золотого листа. Одному Богу известно, какая часть этого рельефа уцелеет после нескольких дней подобной деятельности. Отец предложил Дэвису услуги сэра Эдварда в качестве фотографа и Давида в качестве художника. Дэвис наотрез отказался. Он хотел полностью контролировать «свои» раскопки.
Рамзес разминал онемевшие пальцы и проклинал себя за глупость, помешавшую ему присоединиться к веселью. Если бы он не увлёкся до такой степени самоотождествлением с образом романтического спасителя, то применил бы более грязные, но не менее эффективные приёмы, изученные в разных тёмных уголках Лондона и Каира, вместо того, чтобы бить негодяя в челюсть, как принято в частных школах. Он умел худо-бедно работать левой рукой, но так и не обрёл той филигранной точности, которая необходима для копирования иероглифов. Лейла была права, назвав его дураком. Что ж, ей всё-таки удалось уйти. Во всяком случае, он молился об этом.
Звук приближавшихся шагов заставил его вздрогнуть. Это был всего лишь Абдулла. Он выглядел необычно серьёзным.
– Ты должен кое-что знать, сын мой.
– Если речь идёт о Дауде, отец мой, не беспокойтесь. Никто на него не сердится. Не очень.
– Нет, дело не в этом. Если можешь, скрой новость от Нур Мисур. Сегодня утром в Ниле нашли ещё одно тело. Оно было похоже на первое – растерзанное и изуродованное. Женское тело.
-11-
Я не предполагала, что Эмерсона отвлекут от работы такие мелочи, как приезд семьи, нависшая над всеми нами опасность или срочная необходимость спланировать дальнейшие действия. И потому решила присоединиться к нему в Долине как можно скорее. Признаюсь: меня, конечно, немного интересовало, что там происходит, но основной причиной являлась надежда уговорить Эмерсона вернуться домой пораньше.
Однако было бы невежливо и рискованно бросить наших гостей, не сказав ни слова, поэтому пришлось ждать, пока уставшие путники выспятся. Лия проснулась первой; её удивлённый возглас разбудил Эвелину, и, войдя, я застала мать и дочь застывшими в крепких нежных объятиях.
Когда мы встретились за поздним завтраком, я не удивилась, обнаружив, что вчерашнее облегчение Уолтера сменилось крайним раздражением. Нормальная родительская реакция. Лия для своего возраста тоже отреагировала нормально. Одна ночь сна полностью восстановила её силы, и, хотя она и выразила сожаление по поводу того, что заставила родителей переживать, её слова не показались мне искренними. Её лицо светилось счастьем и восторгом, а родители, казалось, постарели на десять лет.
Появление сэра Эдварда заставило Уолтера прервать нотацию. И он, и Эвелина были хорошо знакомы с молодым человеком и выразили радость по поводу новой встречи. Его легко уговорили присоединиться к нам за кофе.
– Я хотел узнать, определились ли вы с планами на день, миссис Эмерсон, – объяснил он. – Чем мне следует заняться?
Это напоминание, каким бы тактичным оно ни было, подействовало отрезвляюще. Я объяснила, что мы решили дождаться возвращения остальных, прежде чем обсуждать наши планы не только на сегодня, но и на ближайшее будущее.
– Так что я могу отправиться в Долину, – небрежно завершила я. – Остальные остаются здесь.
Возражения против этого разумного предложения варьировались от выпяченной губы и мятежного взгляда Лии до негодующего протеста Уолтера:
– Ты, конечно же, не уйдёшь одна, Амелия.
Сэр Эдвард и Эвелина тоже высказали возражения, поэтому было решено, что лучше всего отправиться в путь всем вместе. Фатима собрала огромную корзину еды для ланча, и мы удалились в чудесном расположении духа. Секрет счастья в том, чтобы наслаждаться моментом, не позволяя неприятным воспоминаниям или страху перед будущим омрачать сияющее настоящее. День встретил нас ярким солнцем и чистым воздухом; мы направлялись в одно из самых романтичных мест на земле, где нас ожидали близкие, а вокруг простирался прекрасный пейзаж. Лия так разволновалась, что постоянно подгоняла своего ослика, а Уолтер, увлечённый новой гробницей, забыл обо всех заботах. Он был не только любящим отцом, но и учёным, много лет занимавшимся раскопками в Египте.
Сэр Эдвард передвигался верхом, но, поскольку лошадей на всех не хватило, я ехала на осле, чтобы спокойно беседовать с Эвелиной – настолько, насколько позволяла ослиная поступь. Эвелина обладала репутацией превосходной профессиональной художницы, изображающей египетские сюжеты; но в тот день её интерес к археологии был побеждён трогательной заботой не только о дочери, но и обо всех нас.
– Я просто не знаю, что с тобой делать, Амелия! Почему вы с Эмерсоном не можете провести хотя бы один сезон раскопок без того, чтобы не связаться с отъявленными преступниками?
– Право, Эвелина, ты преувеличиваешь. Сезон 1901–02 годов… Нет, тогда в Каирском музее действовали мошенники. Или это был тот сезон, когда Рамзес… Ну, неважно.
– Всё хуже и хуже, Амелия.
– Не совсем, дорогая. Практически одно и то же. Разница лишь в том, что дети играют более активную роль.
Я никогда не могла с определённостью решить, насколько Эвелина осведомлена о моих встречах с Сети. Или — что подозревает о них. Не было смысла скрывать от неё то, что уже известно детям, поэтому я выложила ей всю историю. С годами я прониклась огромным уважением к проницательности Эвелины. Она удивилась – чуть не свалилась с осла при описании соблазнительных нарядов, в которые мне по требованию Сети надлежало облачиться[182] – но, когда я закончила, её первый комментарий был разумным и конкретным:
– Мне кажется, Амелия, что вы делаете поспешные выводы, предполагая, что именно этот человек виноват в ваших нынешних бедах. У вас нет никаких реальных доказательств.
