– Рано или поздно тебе придётся смириться, дорогая, – мягко произнёс Эмерсон. – Но сейчас я ничем тебе не помогу. Чёрт возьми, мне только этого и не хватало! Жизнь и без того достаточно сложна, когда вокруг свободно прогуливается маньяк-убийца, а Дэвис крушит чёртову гробницу!
Из рукописи H:
Крепко держа Рамзеса за руку, Нефрет повела его в комнату Давида. Рамзес по-прежнему находился в каком-то оцепенении. Если бы он не был так поглощён собственными эгоистичными чувствами, то обязательно заметил бы кое-что: как Лия прижималась к Давиду в день своего прибытия, выражение лица Давида, когда он обнимал её; попытки Нефрет дать им немного времени наедине; даже почтительное отношение девушки к Абдулле – словно невеста пыталась снискать расположение будущего свёкра. Неудивительно, что она так безоговорочно доверилась Дауду! Он недооценил девушку. В ней не было ни капли ложной гордости, и поэтому он искренне уважал её.
И матушка тоже ничего не заметила. Рамзес нашёл это забавным. Она гордилась своей проницательностью в любовных делах. Что ж, это не единственный случай, который она пропустила.
Мрачное лицо Давида прояснилось, когда он увидел, кто вошёл в комнату.
– Ну что? – спросил он.
– Именно то, чего и следовало ожидать, – ответила Нефрет. – Чёрт, надо было взять с собой виски.
– Мне это не нужно, милая, – ласково улыбнулся Давид.
– Мне нужно. – Нефрет плюхнулась на кровать и сбросила туфли. – Дай сигарету, Рамзес, мне нужно что-нибудь, чтобы успокоить нервы. Меня тряпродолжалсёт от ярости. Почему они так себя ведут?
– Ты не понимаешь, – с горечью проронил Давид. – Одно дело – подобрать бездомную собаку с улицы, научить её сидеть, приносить вещи, что-то носить в зубах, а затем хвастаться её достижениями; но она же всё равно остаётся собакой, разве не в этом суть? – Он закрыл лицо руками. – Извини. Мне не следовало так говорить.
– Ты не понимаешь, – отозвался Рамзес. Он не мог объяснить, почему бросился на защиту матери; он высказывал ей в лицо всё, что думал. Матушка была неправа, а Нефрет – права, но… Он продолжил: – Полагаю, матушка сейчас чувствует себя довольно скверно. Она столкнулась с предрассудками, о существовании которых даже не подозревала, поскольку они прятались в самых затаённых глубинах души. То же самое можно сказать и о дяде Уолтере и тёте Эвелине. Это чувство превосходства не столько воспитывается, сколько воспринимается как должное, и требуется чуть ли не землетрясение, чтобы поколебать чувства, составляющие основу их класса и национальности. Им нелегко.
– Давиду труднее, – отрезала Нефрет.
– По крайней мере, он может испытывать удовлетворение, зная, что он прав, а они – нет, – отпарировал Рамзес. – Не будь такой самодовольной, Нефрет. Разве ты забыла, что жители твоего нубийского оазиса обращались со своими слугами как с животными, называя их «крысами» и лишая самого необходимого?[197] Предрассудки того или иного рода, похоже, являются всеобщей человеческой слабостью. Мало кто полностью от них свободен – даже те, кто гордятся своей непредвзятостью.
– Профессор не такой.
– Отец презирает людей совершенно беспристрастно и без предубеждений, – уточнил Рамзес.
Даже Давид улыбнулся, но покачал головой.
– Он другой, Рамзес. И ты тоже.
– Надеюсь. Чем я обманул твои ожидания, Давид, что ты не сказал мне ни слова?
– Ты никогда меня не обманывал, брат мой, – пробормотал Давид. – Я пытался… я хотел… но…
– Но боялся, что я сочту тебя недостойным моей кузины? Ради всего святого, Давид, ты должен был знать меня лучше!
– Я не боялся! Я боялся! Я… Чёрт возьми, Рамзес, не заставляй меня чувствовать себя ещё большей дрянью, чем я уже чувствую. Это то, что ты как-то ночью сказал мне: получить преимущество над девушкой… ожидая, что она сдержит обещание, даже если перестанет относиться к тебе…
– Возьми сигарету, – прервал Рамзес.
– О... Э-э... Спасибо.
– Когда меня нет рядом, у вас идут очень интересные беседы, – заметила Нефрет. – О какой из своих многочисленных побед ты говорил, Рамзес?
– Не твоё дело.
Она рассмеялась, как он и ожидал, и Рамзес отвернулся, чтобы зажечь сигарету Давиду, опасаясь, что лицо выдаст его. Он не имел права радоваться, когда его друг был несчастен, но ничего не мог с собой поделать.
– Не расстраивайся из-за того, что Давид тебе не рассказал, – продолжила Нефрет. – Он и мне не доверился. Мне открылась Лия. Бедняжка, ей отчаянно требовалась наперсница. Тяжело быть безумно влюблённой и не иметь возможности ни с кем поделиться.
– Правда? – спросил Рамзес.
– Мне так говорили, – Нефрет села, скрестила ноги и разгладила юбку. – Теперь ты понимаешь, почему она так стремилась в Луксор. Это был не эгоизм; она просто ужасно беспокоилась за Давида.
– И я волнуюсь за неё, – рассудительно произнёс Давид. – И хорошо, что они завтра уезжают. Если я больше никогда её не увижу…
– Не падай духом, Давид, мы их уговорим, – пообещала Нефрет. Она зевнула, как сонный котёнок. – Господи, что за день! Я пойду спать. И ты тоже, Рамзес, у тебя круги под глазами размером с чайную чашку.
– Через минуту.
– Ты ведь не сердишься на меня, правда? – спросил Давид, когда Нефрет ушла, демонстративно оставив дверь открытой.
– Нет. Но когда я думаю о том, как часто я тебе жаловался и скулил…
– Теперь мы можем жаловаться по очереди, – промолвил Давид с почти прежней улыбкой. – Помнишь ту ночь – как давно это было! – ту ночь, когда ты впервые поведал мне о своих чувствах к Нефрет, и я ответил…
– «Ты поднимаешь такой шум из-за такой простой вещи».
– Что-то в этом роде. Удивляюсь, как ты меня не поколотил. Если тебя это хоть как-то утешит – я дорого заплатил за своё самодовольное замечание.
Рамзес потушил сигарету и встал. Он положил руку на плечо Давида и испытующе посмотрел на него.
– С тобой всё в порядке, честно?
– Нет, – Давид слабо улыбнулся. – Но я не собираюсь вести себя как какой-то байронический герой. Мне слишком за многое нужно быть благодарным. И я не потеряю надежды. Я знаю, что недостоин её, но никто не будет дорожить ею больше меня. Если я смогу завоевать расположение дяди Уолтера и тёти Эвелины…
– Не беспокойся о них. Единственный, кто действительно важен – это матушка.
У древних египтян не было слова для обозначения «совести», но сердце, вместилище разума, свидетельствовало за или против человека, когда он стоял в Зале Суда. В ту ночь я исследовала своё сердце, повторяя звучные фразы стихов «Исповеди отрицания грехов», которую недавно перевела. Я не угоняла священный скот и не крала молоко из уст младенцев. Я не отнимала жизни у людей (за исключением тех случаев, когда они пытались отнять мою) и не лгала (кроме случаев крайней необходимости).
– О ты, кто дарует смертным процветание, – прошептала я, – я не проклинаю бога. О ты, с прекрасными плечами, я не раздуваюсь от гордыни...[198]
Но так ли это? Неужели ложная гордость и ханжество помешали мне даже подумать о браке между ними? Когда мне показалось, что девушку держит в объятиях Рамзес, было ли моё негодование таким же сильным, как в тот момент, когда я поняла, что это Давид?
