Кажется, все вздохнули с облегчением, когда, наконец, настало время отъезда. Мы прошлись по магазинам; Уолтер осыпал дочь подарками: вышитым халатом, ожерельем из золота с лазуритом, безделушками и сувенирами всех видов. Она приняла всё это любезно, но без энтузиазма. Её поведение было выше всяческих похвал. И только когда мы добрались до вокзала и увидели, кто нас там ждёт, невозмутимость Лии дала трещину.
Абдулла выглядел великолепно. На нём были лучшие одежды из белого шёлка с золотой отделкой и самый белоснежный тюрбан. Его лицо, обрамлённое белизной бороды и тюрбана, излучало достоинство фараона. Дауд тоже нарядился в лучшее: длинный кафтан из полосатого шёлка и хлопка, подпоясанный цветным кашемировым шарфом. Его лицо было совершенно лишено достоинства.
Абдулла протянул руку и обратился к Уолтеру:
– Да сохранит тебя и твоих близких Бог под защитой своей, эффенди. Да будет всё хорошо до нашей следующей встречи.
Уолтер схватил старика за руку и крепко сжал её. Он не произнёс ни слова. Не думаю, что он вообще мог вымолвить хоть звук.
Абдулла обратился к Эвелине и Лие с официальной прощальной речью. Затем настала очередь Дауда. Вместо того, чтобы пожать протянутую Лией руку, он положил ей на ладонь предмет – плоский золотой футляр размером в два квадратных дюйма, покрытый витиеватой куфической вязью[201]. Это был амулет со стихами из Корана – очень старый и очень ценный.
– Это сильный хегаб, маленькая ситт. Он защитит тебя, пока ты не вернёшься.
Я не могла винить её за то, что она сломалась. Слёзы стояли и в моих глазах. И ручьём текли по лицу девушки, когда она бросилась в объятия Дауда.
– Нам пора искать свои места, дорогая, – сказал Уолтер, мягко отстраняя её.
Мне не нравится вспоминать это расставание. Хуже всего было в конце, когда, обняв всех нас, Лия повернулась к Давиду и протянула ему маленькую дрожавшую ручку. Она дала обещание и собиралась сдержать его, даже если это её убьёт, и я уверена, что в тот момент она чувствовала, что так и будет.
– Ради Бога, поцелуй его, – вдруг сказал Рамзес. – Они не могут тебе в этом отказать.
Мы стояли на платформе и махали руками, пока поезд не тронулся, а облако дыма из трубы не рассеялось с вечерним ветерком. Дауд и Абдулла отошли на приличное расстояние, но я полагала, что они вернутся с нами на Западный берег; было бы невежливо не предложить им места в нашей лодке. Я обнаружила, что мне не хочется встречаться с Абдуллой, хотя (успокаивала я себя) для этого не имелось причин. Его умопомрачающее достоинство и прирождённые хорошие манеры не позволили бы ему упрекнуть меня даже взглядом.
И с детьми мне тоже не хотелось находиться рядом. Нефрет весь день бросала на меня враждебные взгляды, а Рамзес… Кто бы мог ожидать такой романтический жест именно от Рамзеса? Он практически толкнул их друг к другу в объятия, и никто, даже Уолтер, не осмелился это запретить.
Мы спустились с платформы, и, как я и ожидала, Эмерсон пригласил Дауда и Абдуллу вернуться с нами. Сэр Эдвард, предложивший мне руку, объявил, что останется в Луксоре, поскольку у него назначен ужин.
– Раз здесь Абдулла и Дауд, в моём присутствии нет необходимости, – добавил он.
– Вы очень добросовестны и любезны, сэр Эдвард, – ответила я. – Могу лишь предположить, что вами движет чувство британского благородства, ведь вы нам ничем не обязаны.
– Удовольствие от знакомства с вами и честь высказывать вам своё высокое уважение – более чем достаточная награда за те скромные услуги, которые я смог предложить.
Это прозвучало ненатурально, словно абзац из романа или какая-то из самых напыщенных речей Рамзеса. Сэр Эдвард это понимал; с кривой усмешкой и более естественным тоном он добавил:
– До сих пор я не был вам особенно полезен, миссис Эмерсон. Это озадачивает и одновременно разочаровывает. Есть ли у профессора какие-нибудь мысли на завтра?
– Если я правильно поняла профессора, завтра он вернётся в Долину. Он потерял два дня работы и умирает от желания узнать, чем занимается мистер Дэвис.
Сэр Эдвард рассмеялся.
– Конечно. Я получу отчёт сегодня вечером, миссис Эмерсон. Мой сотрапезник за ужином – мистер Пол, фотограф из Каира. Полагаю, он весь день работал в гробнице.
– В самом деле? Да, кажется, кто-то упоминал, что он должен был приехать сегодня. Вы с ним знакомы?
– Нас объединяют как общие знакомые, так и, конечно же, общий интерес к археологической фотографии.
Когда мы добрались до набережной, сэр Эдвард пожелал нам спокойной ночи и направился по дороге к «Зимнему дворцу», чьи освещённые окна сияли в сумерках, словно окна королевской резиденции, в честь которой гостиница и получила своё название[202]. Он шёл, насвистывая, и по его широкому шагу было видно, что он с нетерпением ждёт вечера. У единомышленников всегда найдётся о чём поговорить.
У меня возникло такое чувство, будто я потеряла своего единственного сторонника – или, по крайней мере, единственную нейтральную сторону. Мне нужно было убедиться, что я действовала из лучших побуждений, как и всегда, и что мне не в чем себя упрекнуть. Я подумывала предложить поужинать в Луксоре, но сцена на вокзале убедила меня, что никто из остальных не найдёт повод для празднования.
Только с добрыми друзьями можно спокойно молчать. Мне никогда не было неловко с Абдуллой, но в тот вечер я поймала себя на мысли, что пытаюсь придумать темы для разговора. Абдулла тоже казался озабоченным. Взошла луна, посылая серебристую рябь по воде, и мы приближались к западному берегу, когда он заговорил:
– Я ищу жену для Давида.
– Что? – воскликнула я. – Он ещё очень молод, Абдулла.
– В его возрасте у меня было две жены и четверо детей. У Мустафы Карима есть дочь, молодая, здоровая, во всех отношениях подходящая. – С глубочайшей печалью Абдулла добавил: – Она научилась читать и писать.
Я не осмелилась рассмеяться. Честно говоря, его слова меня очень тронули. Абдулла считал женское образование самым пагубным из всех современных достижений. Он совершал большую уступку, требуя грамотности для невесты своего внука.
– Ты упоминал об этом Давиду? – спросила я.
– Упоминал? Нет, Ситт. Раньше я бы не «упоминал», а сообщил бы ему, что обо всём договорился. Теперь, полагаю, он захочет сначала с ней познакомиться.
Абдулла вздохнул. Я сочувственно похлопала его по плечу. Бедный Абдулла! Он ожидал возражений от Давида, но я опасалась, что он недооценил сложность сложившегося положения.
Я не сомневалась, что Абдулла знал о Давиде и Лие. Странно; мне и в голову не приходило, что он будет против этих отношений. Меня охватило нелепое чувство раздражения.
Селим ждал нас с лошадьми, и после смены караула – а это была именно она – Абдулла и Дауд пешком отправились в Гурнах. Селим не сел с нами за стол, заявив, что уже поел. Он отправился на кухню поговорить с Фатимой.
– Он собирается остаться здесь сегодня на ночь, – уведомил нас Рамзес. – Я заверял его, что в этом нет необходимости, но он настоял.
– Они хорошие друзья и достойные люди, – произнесла Нефрет, взглянув на Давида, не проронившего ни слова. Он был окутан таким глубоким горем, что его можно было чуть ли не увидеть, будто набухшую чёрную тучу. И ничего не ел.
– Да, – кивнул Эмерсон. – Очень мило с его стороны. Особенно учитывая, что у него две молодые, хорошенькие... э-э, хм-м...
Невинная оплошность Эмерсона разрушила ледяную стену, которую возвели между нами мои сын и дочь. Лицо Нефрет расплылось в смехе.
– Должно быть, Селим очень занят.
– Я не слышал, чтобы он жаловался, – заметил Рамзес.
Нефрет снова рассмеялась. Конечно, это было крайне неприлично, но мне было так приятно снова видеть её улыбку, что я решила не обращать внимания на лёгкую бестактность.
