– Не-ет. – Алешку чуть не стошнило.
– Ладно, не ссы, что-нибудь придумаю.
Алешка всхлипнул – прикрыл пах.
– Обоссался, что ли?
Отец оторвал его руки от штанов, полюбовался на пятно, качая головой. Открыл дверь и закричал:
– Мать! Сын у нас – сыкун. Иди, штаны забирай в стирку!
Глава 7. Селена
Регина болтала не останавливаясь. Обо всем сразу: о несправедливо поставленном неуде, о выгодно купленной сумочке, о красивых старшекурсниках… Без смысловых переходов. Без пауз. Валила все в одну словесную кучу.
Селена снисходительно слушала, изредка кивала. Получив порцию одобрения, Регина заводилась и тараторила без перерыва.
Они направлялись в новое кафе, открытое общей знакомой. Она бросила четвертый курс: выскочила замуж за бизнесмена средней руки, но красавца, правда, лысоватого и толстого. Открыла заведение «общепита», как презрительно сама называла. На самом деле, гордилась: кафе необычное, для феминисток.
«Что к чему? Супруг в наличие, а отстаивает права женщин. Хотя… Одно другому не мешает», – подумала Селена.
Регина, понизив голос, объяснила, она-то все знает: «Мужик у нее – домашний деспот, побивает ее. Кафе – укрытие для нее. Туда он фиг войдет».
– Это сепаратистский феминизм, – блеснула знаниями Селена.
– Что за хрень? – удивилась Регина.
– Стремление отстраняться от мужчин.
– А что? Есть еще какой-то? – Регина толкнула дверь.
– Да! Помадный! Это для тебя: право на сексуальность.
– Ты серьезно? И такой есть? Я записываюсь. – Она облизала ярко-красные губы.
Местечко оказалось занимательным: охранницы – две накачанные дамы, на двери – табличка: «С животными и мужчинами не входить».
Подруги прыснули. Селена представила бешенство мужского пола.
«Интересно, это законно?» – спросил внутренний юрист.
Круглые столики, ажурные стулья.
Получили меню в стильной обложке из тонкой розовой кожи. Стали толкать друг друга ногами под столом, сдерживая улыбки: пирожное «Неуклюжий самец», десерт «Женская свобода», мороженое «Ты всегда права!» И все в таком духе.
Сделали заказ из любопытства: десерт «Глаза стриптизера», коктейль «Убить Билла». «Глаза» оказались вкусными: две вишенки на взбитых сливках с вафельной крошкой, а Билла было не жалко, прикончили многослойный напиток после десерта.
– Молодец, Инка! – Регина облизала ложечку. – Резко жизнь изменила. И фамилия у нее сейчас другая.
– А ты откуда знаешь?
– На стенде для покупателей прочла: Своенравова!
– Не зря в универе МВД обучаешься, – похвалила подругу Селена и проглотила зависть. – А я не догадалась посмотреть.
Она разозлилась на себя: так опростоволоситься, а еще Регинку считала наивной. А она цепкая: сразу суть ухватила, разведку навела. Вроде такая девочка-девочка, пикми. Разговоры женские: о помаде, тряпках, мальчиках. На самом деле, прагматичная, искушенно-изощренная стервочка. В хорошем смысле.
Селена огорчилась по-настоящему, но нужно быть справедливой: подруга обскакала.
«Да, надо Регинке сказать, чтобы считала себя сексуально-позитивной феминисткой: они через сексуальность жаждут раскрепощения и независимости. А кто не хочет?» – Селена вздохнула: проигрывать она не любила.
Глава 8. Хорватов. 26 лет назад
Тусклый луч фонарика прощупывал тропинку к озеру. Алешка дрожал всем телом, идя за отцом.
Остановились. Отец поднял руку. Прислушались: тишина.
– Никого. Если бы труп нашли, менты бы уже здесь крутились. – Отец, прикрывая сигарету ладонью, прикурил от спички. – Что трясешься?
– Страшно: там мертвый. Лежит.
– А вдруг стоит? – тихо засмеялся отец.
Он закуривал за дорогу в пятый раз.
«Сам боится, – злорадно подумал Алешка. – А строит из себя».
Пришли на место.
Угли не тлели. Рыбу растащили птицы.
Отец пнул шалаш – ветхое сооружение рухнуло.
– Все. Сюда не ходить, – приказал тихо и серьезно. Он изменился: приподнял плечи, стал похож на зверька, осторожного и пугливого.
– Ясен пень, – Алешка даже представить не мог, что он здесь ночует.
– Ты точный пень: тупой как пробка, – пробормотал отец, разглядывая бомжа.
Алешка не обиделся. Смотрел на убитого: мужик лежал в той же позе, в какой они его оставили. Значит, точняк – умер. В глазах отражался свет луны.
Отец провел ладонью по лицу бомжа – веки закрылись. Алешка содрогнулся: сам бы он так побоялся сделать.
«Хорошо, батя согласился помочь», – в груди потеплело.
– В воду его? – робко спросил Алешка.
Он посмотрел на озеро: возле берега мелко, лодки нет.
– Нет, всплывет рано или поздно. Отнесем к хутору. Там есть старый колодец. – Отец снял кепку, почесал затылок.
Достал из рюкзака брезент. Перевалил на него труп. Запеленал, как куклу.
– Берись за ноги. Тащить нельзя – след останется. Понесем.
Он взвалил куль на спину. Алешка не нес, а держался за ноги бомжа, представлял: вдруг по дороге тот очнется.
Было жутко до паники внутри, но с отцом не так страшно.
– А если найдут? – спросил он тихо.
– Не каркай – не найдут. И друганам своим ни слова. Понял?
Отец еле ворочал языком. Видно, устал. Бомж был невысоким, худым. Говорят, что мертвые тяжелеют. Алешка об этом слышал, но не думал, что увидит.
– Зуб даю! – с придыханием пообещал сын.
Заброшенный хутор ему был знаком.
Они с пацанами его весь облазили. Выбили последние стекла. Говорят, что здесь жила семья, вся отравилась грибами. Место считалось гиблым, никто не захотел после беды селиться.
«Отсюда наверняка бомж и пришел, – рассуждал Алешка. – Да, с этой стороны».
На покосившемся заборе висели штаны. «Его!» Алешка вспомнил, что от мужика пахло мочой, и покраснел: не забыл свой конфуз.
«Хорошо, что темно, батя не видит мою рожу. Поржал бы. Это он любит».
Отец скинул труп возле колодца. Заглянул. Воды давно нет. Трава.
– Ну что? Был человек, да весь вышел.
– Ты говорил, что он не человек, – поправил Алешка.
– Не человек. Но тварь божья.
Он перевалил труп через полусгнившие доски стенок колодца – тюк мягко упал на росший там куст полыни.
– Ищи что-нибудь. Забросаем. – Отец направил луч фонарика к забору, прощупал землю.
Они собирали камни. Сначала крупные, потом поменьше.
Колодец казался бездонным.
Алешка устал. Дрожали ноги. Болели, ободранные руки. Но он терпел. Подкидывало торжество и возбуждение: «Не найдут! Не найдут!» Это давало силы.
– Половина только. Отдыхаем. – Отец сел на бревно, широко расставил ноги, уперся в них локтями. Его глаза лихорадочно блестели.
