Час волка (ЛП) - Несбё Ю

— Справедливо, Лиза. Но, к слову сказать, моя жена действительно меня не понимает. Долгое время она понимала абсолютно всё, а потом это прекратилось. Вдруг она совсем перестала понимать, что я за человек.

Лиза тоскливо посмотрела в сторону столиков, за которыми сидели единственные два других посетителя, словно надеясь, что они подкинут ей какую-нибудь работу, лишь бы не стоять и не выслушивать всё это. Боб потянулся правой рукой к карману пиджака. Закон о запрете курения действовал уже последние десять лет, но после рюмки-другой старые привычки брали свое, и он ловил себя на том, что тянется за пачкой сигарет, которой там не было. Ее не было там с того самого вечера двенадцать лет назад, когда они встретились. Он сидел себе, никого не трогал, и слушал, как коллега рассуждает о том, что именно заводит дам: оказывается, всё дело во французском вдохе Боба — в том, как он выпускал дым изо рта и одновременно втягивал его ноздрями. По словам коллеги, это свидетельствовало об отличной координации мышц и одновременно несло в себе нечто вульгарное. Нечто, намекающее на необузданную и темную сексуальность. В этот момент в бар вошел другой коллега с женщиной. Он представил ее: звали ее Элис, она была психологом, на пару дюймов выше Боба и безумно красива. Настолько красива, что Боб сразу вычеркнул ее из своего списка. Еще одно из его правил съема гласило: нужно ставить реалистичные цели, а Элис явно была птицей не его полета. Ко всему прочему — и это было скорее практическим, нежели моральным препятствием — она пришла на свидание с его коллегой. Да и вообще, этот коллега уже успел ее предостеречь: она знала, что его прозвище — Боб-на-одну-ночь, и не успела Элис допить свой первый бокал, как спросила его об этом в лоб. Причем спросила не так, как парни (мол, как тебе это удается?), а поинтересовалась причиной: почему. Зачем ему все эти женщины, которые ему, в сущности, не нужны? Поскольку она была психологом, да и сам он уже решил, что ловить ему тут нечего, Боб решил ответить максимально честно и открыто, совершенно не заботясь о том, в каком неприглядном свете это его выставит. Он сказал, что это, вероятно, связано со слабой привязанностью к матери, что в детстве его недолюбили, и из-за этого у него возникла навязчивая потребность искать близости и признания, хотя при этом он не осмеливался рисковать и идти на сближение из страха быть отвергнутым. А еще — помимо всего прочего — спать с новыми женщинами чертовски заводит и приятно. И спросил, что она об этом думает. Она ответила, что он кажется зацикленным на себе и излучает глубокое одиночество. А еще добавила, что ей не нравятся курящие мужчины, и неужели ему никогда не приходило в голову, что этот запах въедается в волокна его кашемирового пальто? Тогда Боб пустился в пространную лекцию о разнице между козьей шерстью своего пальто и верблюжьей шерстью вообще, плавно перейдя к не менее вдохновенной лекции о том, что песня «Purple Rain» — это нечто гораздо большее, чем просто банальная рок-баллада, какой ее все считают, и что когда заканчивается последний куплет, песня не прозвучала даже наполовину. Что после этого идут пять минут великолепного, завывающего гитарного соло, своеобразный внутренний взрыв, а затем — две минуты прекрасной, упоительной анархии. Он уговорил бармена поставить пластинку и начал подпевать, изображая голосом гитарные партии и танцуя в манере Эксла Роуза. Элис смотрела на него так, будто не знала, то ли смеяться, то ли блевать. Через месяц они стали парой. И с того самого дня Боб даже не взглянул на других женщин: она полностью изменила его, поцеловала лягушонка. До тех пор, пока три месяца назад всё не закончилось. Теперь — двенадцать лет спустя — лягушонок снова запрыгал.

— Если хочешь знать, она от меня ушла, — сказал Боб.

— Не хочу знать.

— Ну да, ладно, теперь все равно знаешь. Разве это не часть твоей работы? Слушать и делать вид, что понимаешь?

— Нет. Но ладно, она тебя бросила, и не скажу, что я удивлена.

— Да неужели? — Боб взялся за лацканы своего кашемирового пальто и распахнул его; он сам слышал, что его речь стала слегка невнятной. — Я похож на парня, которого бросают женщины, Лиза?

— Не знаю. Но когда кто-то заваливается сюда в разгар утра и надирается как дилетант, резонно предположить, что его выставила либо баба, либо босс. А судя по тому, как ты одет, ты похож на человека, которому есть куда идти на работу.

— Господи, тебе бы в детективы пойти.

— Хочешь сказать, из меня хреновый бармен?

Боб рассмеялся.

— Крутая ты баба. — Он протянул руку. — Я Боб.

— Привет, Боб. Без обид, но я не трогаю клиентов, а они не трогают меня.

— Справедливо, — сказал Боб и убрал руку. — А как насчет тебя, Лиза? Тебе когда-нибудь разбивали сердце?

— Я бармен, это всё, что тебе нужно обо мне знать.

— Ладно, но ответь хотя бы на это. Мужчина с разбитым сердцем в твоих глазах выглядит более привлекательным или менее привлекательным?

Она приподняла бровь.

— Ты клонишь к тому, каковы твои шансы меня трахнуть?

— С чего ты взяла, что я хочу тебя трахнуть?

— Хочешь сказать, нет?

Боб задумался.

— Если правда то, что говорят люди — будто трах с кем-то другим отлично лечит разбитое сердце, — то, черт возьми, да, хочу.

Боб не был уверен, но ему показалось, что на этом суровом, замкнутом лице промелькнуло подобие улыбки.

Она сняла винный бокал с подвесной стойки над баром и принялась его протирать.

— Думаю, это помогает примерно так же, как ссать в штаны на морозе. Оттого, что у тебя разбито сердце, я должна на тебя запасть? Нет. Да может, она тебя вообще бросила из-за того, что ты никакой в постели.

Боб навалился грудью на стойку, прижав одну руку к животу.

— Ой, больно, Лиза, прямо в цель. Налей-ка мне еще.

Лиза наполнила его стакан.

— Ладно. Так у тебя правда разбито сердце?

— А ты трахнешь меня, если да?

Теперь Боб был уверен: она улыбалась.

— Да ладно тебе, Лиза, тебе здесь скучно так же, как и мне, так давай хоть немного развлечем друг друга. Вопрос гипотетический, и твой ответ не будет использован против тебя в суде.

— Мне бы больше понравилось, если бы ты развлек меня историей о своем разбитом сердце.

— Ее зовут Элис.

— Дети есть?

— Нет.

— На мели?

— Нет.

— Кто-то другой?

— Нет.

— Тогда что случилось?

— Она перестала меня любить.

— Но когда-то любила, как думаешь?

— Да, — сказал Боб. — Любила.

— Тогда почему, по-твоему, перестала?

— Это... сложно.

Она вернула бокал на место и принялась протирать другой, не сводя с него глаз.

— А я думала, ты хочешь поговорить об этом.

— Теперь твоя очередь, — сказал Боб и выдавил улыбку. — У меня был бы шанс пойти с тобой на свидание?

— Нет.

— Гипотетически, — уточнил он. — Если бы ты здесь не работала.

Она слегка покачала головой и добавила с раздраженным видом, словно потакая трудному ребенку.

— Зависит от обстоятельств.

— От каких же?

— От того, что ты можешь предложить матери-одиночке.

— А, мать-одиночка. — Боб широко улыбнулся. — Я могу предложить ей стабильность. Я госслужащий, меня практически невозможно уволить. И... — Боб запустил руку в карман своего кашемирового пальто и бросил на стойку маленький прямоугольный пластиковый пакетик.

Лиза нехотя наклонилась, чтобы рассмотреть его поближе. Скривилась.

— Презерватив?

— Безопасный секс. Лучший из тех, что можно купить за деньги.

Она приподняла бровь.

— Боишься обзавестись ребенком?

Боб пожал плечами.

— Боюсь преждевременной эякуляции. А с этой штукой мой член почти ничего не чувствует.

Лиза покатилась со смеху. По ее смеху чувствовалось, что сигарет она в своей жизни выкурила немало.

— Черт подери, Боб, а ты ведь правда милый.

— Достаточно милый, чтобы позволить мне угостить тебя чашечкой кофе в другом месте? — Боб пододвинул презерватив обратно к себе.