Когда молчат гетеры - Небоходов Алексей

– Качество материалов хорошее, – произнёс он наконец, поворачиваясь к Серову. – Чётко, детально. Все лица опознаются без труда.

– Наш человек использовал новую технику, – ответил Серов. – Немецкую «Лейку» с телеобъективом. Позволяет снимать без вспышки даже при слабом освещении.

Хрущёв снова посмотрел на папку, лежавшую на коленях. Внутри были не просто фотографии – там было оружие, способное уничтожить карьеры и жизни. Компромат был самой твёрдой валютой в стране, где официальная идеология требовала от руководства безупречной моральной чистоты. Разоблачение таких вечеринок было равносильно политическому самоубийству. Особенно сейчас, когда партия и правительство пытались создать образ новой, более человечной власти, пришедшей на смену сталинскому террору.

– Что с оригиналами? – спросил Хрущёв.

– Надёжно спрятаны, – ответил Серов. – Доступ только у меня лично, по вашему прямому приказу.

Хрущёв задумчиво побарабанил пальцами по папке. Он не чувствовал ни малейшего возмущения или морального осуждения по поводу содержания фотографий. Девушки были разменной монетой в большой игре, не более того. А тот факт, что Маленков и его компания использовали своё положение для подобных развлечений, скорее вызывал раздражение из-за их неосторожности. Сам Хрущёв предпочитал более скромные удовольствия – хорошая еда, выпивка в узком кругу проверенных людей, охота. Женщины никогда не были его слабостью, и это давало определённое преимущество в мире, где большинство мужчин были уязвимы для такого рода искушений.

Хрущёв перевязал папку тесёмками, аккуратно разглаживая потревоженные углы. Каждое движение было размеренным. И как всякое оружие, его следовало держать в порядке, готовым к применению в нужный момент.

– Эти девушки… – начал Хрущёв, не поднимая взгляда от папки. – Все они из организации Кривошеина?

Серов кивнул, сложив руки на коленях.

– Да, Никита Сергеевич. Кривошеин лично отбирает их и готовит. В основном студентки театральных вузов, Литературного института, консерватории. Провинциальные девочки, приехавшие покорять Москву, с минимумом связей и максимумом амбиций.

– Умно, – заметил Хрущёв. – Такие не побегут жаловаться. Слишком дорожат возможностью остаться в столице.

Серов позволил себе короткую, едва заметную улыбку – лишь небольшое движение уголков губ, которое тут же исчезло.

– Совершенно верно. К тому же Кривошеин обладает особым талантом вербовщика. Он не начинает с непристойных предложений. Сначала приглашает на литературные вечера, в театр, хвалит таланты, обещает роли, публикации. Потом – небольшие знаки внимания, подарки. Создаёт ощущение, что они входят в избранный круг советской культурной элиты.

Хрущёв хмыкнул, вспоминая крестьянское детство, голод в украинской деревне, бараки шахтёрского посёлка. Элита… Как быстро люди привыкают считать себя особенными, лучше других. И как легко этим пользоваться.

– Когда девушки достаточно заинтересованы, – продолжал Серов, – Кривошеин приглашает их на «закрытые чтения» или «творческие вечера». Обычно у себя дома, в квартире на Поварской. Угощает французским шампанским с особыми добавками. Не смертельно, просто снижает контроль, вызывает эйфорию. К утру память становится фрагментарной, многие даже не помнят, что с ними происходило.

Лимузин проезжал мимо Манежной площади. В окно Хрущёв видел занесённые снегом газоны, голые деревья, украшенные инеем, редких прохожих, спешащих укрыться от холода.

– И в таком состоянии он их… – Хрущёв сделал неопределённый жест рукой.

– Да, – лаконично ответил Серов. – После этого делаются фотографии. Компрометирующие. Девушкам объясняют, что теперь у них нет выбора – либо сотрудничество, либо публичный позор, исключение из институтов, возвращение в провинцию.

– А они соглашаются, – это не было вопросом.

– Всегда, – кивнул Серов. – Некоторые сопротивляются поначалу, грозятся пойти в милицию, в партком. Но быстро понимают бессмысленность. Кто поверит вчерашней школьнице, обвиняющей заслуженного деятеля культуры? Особенно если есть фотографии, где она… в недвусмысленных позах.

Хрущёв задумчиво постукивал пальцами по папке. В советском обществе, где моральный облик считался важнейшим показателем благонадёжности, такие снимки были не просто компроматом – они были приговором. Особенно для молодых девушек, чьё будущее полностью зависело от репутации.

– Сколько их у него?

– В активной фазе – около двадцати. Постоянно меняются. Некоторых он пристраивает в театры, в редакции, когда они становятся… неинтересными. Некоторых передаёт своим покровителям в качестве личных секретарш или помощниц.

– Как давно это продолжается?

Серов ненадолго задумался.

– В таком масштабе – с сорок восьмого года. Но сам механизм Кривошеин отрабатывал ещё до войны, в узких кругах. После войны, когда он получил доступ к трофейным материалам о борделях для высшего командования вермахта, систему усовершенствовал. Официальное прикрытие – литературный салон «Гетера» – организовал в сорок седьмом.

– «Гетера»? – Хрущёв усмехнулся. – Фантазёр. Вообразил себя хозяином античного борделя.

– Это даёт ему ощущение культурной миссии, – в голосе Серова мелькнуло едва уловимое презрение. – Он действительно считает, что возрождает традицию античных салонов, где образованные куртизанки были музами и собеседницами великих мужей.

Лимузин плавно повернул на улицу Горького, огибая заснеженный сквер. За окном проплыли витрины магазинов с праздничными украшениями, оставшимися с Нового года.

– И это у него хорошо получается, – продолжил Серов. – Талантливый организатор. Умеет найти подход к каждому клиенту, угадать его… предпочтения.

– Клиенту? – Хрущёв поднял бровь. – Так это ещё и коммерческое предприятие?

– В определённом смысле, – Серов был по-прежнему невозмутим. – Не прямые деньги, конечно. Скорее, услуга за услугу. Кривошеин предоставляет девушек – получает протекцию, должности в редколлегиях, публикации своих пьес, постановки в театрах. Система замкнутая, саморегулирующаяся.

Хрущёв некоторое время молчал, глядя в окно. Там, за стеклом, продолжалась обычная московская жизнь – люди спешили по своим делам, автобусы и троллейбусы ползли по заснеженным улицам, дворники, постовые – все как обычно. А здесь, внутри чёрного лимузина, решались судьбы людей, о которых прохожие читали в газетах и видели на трибунах.

– Но есть один аспект этой истории, о котором вы, вероятно, догадываетесь, – внезапно произнёс Серов, и что-то в его голосе заставило Хрущёва насторожиться. – Вся эта организация Кривошеина в Валентиновке на самом деле действует под нашим контролем.

Хрущёв медленно повернулся к председателю КГБ. Маленькие глаза чуть сузились, но лицо оставалось непроницаемым.

– Продолжайте, Иван Александрович.

– Операция ведётся с сорок девятого года, – голос Серова звучал ровно. – Изначально как приманка для иностранных дипломатов. Мы знали об увлечениях Кривошеина, но вместо того, чтобы пресечь, решили использовать. Под видом «литературных салонов» создали контролируемую среду, где западные дипломаты и журналисты могли… расслабиться и сказать больше, чем следовало.

Хрущёв кивнул. Это было логично. Старый метод, известный со времён царской охранки – мёд и кнут, женщины и шантаж.

– Когда стало понятно, что туда охотно ходят и наши высокопоставленные товарищи, операция приобрела второе направление, – продолжал Серов. – Сбор материалов на чиновников. Чисто в профилактических целях, разумеется.

– Разумеется, – эхом отозвался Хрущёв, и в голосе мелькнула едва заметная ирония.

Серов сделал паузу, затем продолжил:

– Все девушки проходят специальную подготовку. Учатся не только… удовлетворять клиентов, но и собирать информацию. Некоторые являются нашими агентами. Другие даже не подозревают, что работают на органы – думают, что просто обслуживают литературную богему и партийную элиту.

– А Кривошеин?

– Бывший зэк, – сухо ответил Серов. – Отсидел в тридцать седьмом за спекуляцию антиквариатом. На зоне стал стукачом, а после освобождения – ценным осведомителем. Литературная карьера выросла из лагерных капустников, но теперь он искренне считает себя настоящим драматургом.