Негодяй - Корнуэлл Бернард

На самом деле это было чрезвычайно важное обстоятельство. Переход через Атлантику до наступления сезона пассатов отнял бы гораздо больше времени, чем после Нового года. Но я уже понял, этот человек не считается с мелочами, и поэтому сказал наугад:

– Три месяца.

– Так долго?

Он был неприятно удивлен и, поскольку я не стал менять своего мнения, нахмурился.

– А почему бы не воспользоваться двигателем? Разве нельзя взять на борт дополнительное горючее и идти на моторе?

– Скорость такого судна зависит от его осадки [7].

Я не стал вдаваться в детали и предложил иной вариант:

– А почему бы вам не купить большую моторную яхту? Тогда можно было бы проделать этот путь гораздо быстрее.

Он ничего не ответил, только поднес сигарету к губам, и тут я увидел, что пальцы его правой руки искалечены – по-видимому, рука была когда-то сильно повреждена. Рука дрожала так сильно, что он с трудом вставил сигарету в рот. Волны плескались о борт «Корсара», и отраженный солнечный свет, проникая через иллюминаторы, бросал на потолок салона колеблющиеся блики. Я вспотел, тогда как Халил, казалось, вовсе не ощущал жары и сырой затхлости внутри корабля. Он опустил руку с дрожащей сигаретой. Я полагал, что он обдумывает мое предложение об использовании для перевозки золота моторной яхты, но он внезапно сменил тему разговора и спросил, думаю ли я, что Америка будет сражаться за освобождение Кувейта. Это был странный вопрос, но я кивнул и ответил, да, уверен, Америка будет воевать.

– Надеюсь, так оно и будет, – сказал Халил, – очень надеюсь.

Он говорил сдержанно, но я почувствовал, как страстно этот человек желает устроить грандиозную победу арабов в пустыне. По этой ли причине он задал мне этот вопрос или просто чтобы удовлетворить собственное любопытство? Или это каким-то образом было связано с судном, со сделанным предложением и с ракетой «Стингер» в складском помещении в Майами? Эти вопросы я не осмелился ему задать. Истинная суть этой операции, я думаю, обнаружится не сразу.

Халила, по-видимому, беспокоила мысль, что Америка не даст иракской армии возможности утвердить свою бессмертную славу. Он вдруг вытащил из кармана пиджака сложенный газетный лист.

– Ваши политики уже пытаются спастись от ужасов поражения, – сказал он. – Смотрите сами!

Он перебросил газетную вырезку через стол. Это была свежая передовая статья из «Нью-Йорк таймс», где говорилось, что член Палаты представителей Томас О'Шонесси Третий внес в Конгресс законопроект, согласно которому должно быть запрещено использование американских вооруженных сил в районе Персидского залива в течение года. В статье цитировались высказывания О'Шонесси, где он советовал испробовать экономические санкции, прежде чем применять силу.

– Видите! – произнес Халил насмешливо. – Даже ваши законодатели хотят мира. Они боятся, Шэннен.

Я покачал головой.

– Знаете, как называют О'Шонесси в Бостоне? Его зовут Томми Третий. О нем говорят, что он слишком глуп, чтобы сделать карьеру, но слишком богат, чтобы потерпеть фиаско. Это кретин, Халил. Он попал в Конгресс только потому, что его папаша страшно богат.

Томасу О'Шонесси Третьему еще не было тридцати лет, а заседал он в Конгрессе уже второй срок. Майкл Эрли принадлежал к штабу О'Шонесси и помогал конгрессмену завоевывать у жителей Бостона симпатии к ИРА. Я подозревал, что Майкл был инициатором одной из прежних кампаний Томми, когда было выдвинуто требование, чтобы британское правительство соблюдало Женевскую конвенцию при обращении с попавшими в плен членами ИРА. Эта кампания провалилась и вызвала всеобщий смех, потому что выяснилось – Женевская конвенция позволяла воюющим сторонам расстреливать солдат противника, захваченных в план в гражданской одежде. Это означало, что предложенный Томми законопроект, будь он принят, обеспечил бы англичанам санкцию Америки на убийство любого взятого в плен боевика ИРА. В действительности это предложение никто никогда не принимал всерьез, оно лишь показало избирателям Томми, что если с сердцем у него все в порядке, то мозгов ему сильно не хватает.

Не дождавшись ответа, я подал ему газетную вырезку. Он потянулся за ней здоровой левой рукой, и тут меня вдруг осенило – я понял, кто этот человек и почему Шафик так боится его. И меня тоже внезапно охватил страх: я увидел у этого ничем не примечательного, невежественного и упрямого человека, ненавистника Америки и самозваного морского эксперта, на левом запястье женские наручные часы фирмы «Бланкпейн».

Это был иль-Хайауин.

Удивительно тонкий корпус этих изящных и элегантных часов был искусно выполнен из золота и платины. Кроме малых габаритов, в них не было ничего собственно дамского. И стоили они кучу денег – я это знал точно, потому что покупал их сам.

Пять лет тому назад мы встретились с Шафиком в Вене в отеле «Сахер». Это было ранней весной, вечером, и Шафик замешкался, наслаждаясь фирменным тортом, пока не настало время ехать в аэропорт. Мы, как всегда, разговаривали на его любимую тему – о женщинах. Вдруг он выронил вилку и выругался по-арабски. Затем, перейдя на французский, воскликнул: «Боже мой, я совсем забыл! Я должен был купить подарок. Пол, помоги мне, пожалуйста!» Он даже побледнел.

Затем мы очень долго рыскали по всей Вене в поисках ювелира. Сначала я подшучивал над Шафиком, что он так близко принимает это к сердцу, но оказалось, часы предназначаются легендарному Хайауину и должны быть преподнесены от имени самого полковника Каддафи. Тогда я понял, какая кара грозит Шафику, если он не выполнит этого поручения. Но все наши поиски оказались бесплодными. «Бланкпейн» были не чета всем прочим – это настоящие, старомодные, ручной работы швейцарские часы с механическим заводом, без всякой там электроники, кварца и батареек, их нужно было специально заказывать. Магазины уже закрывались, и Шафик был в полном отчаянии, когда вдруг в одной лавочке на узенькой улице возле собора Святого Стефана мы нашли то, что искали. Это был редкий экземпляр, очень дорогие и очень красивые, но дамские часы.

– Ты думаешь, он заметит, что они не мужские? – волновался Шафик.

– Они не выглядят как дамские, – заметил я, – разве что очень маленькие.

– О господи боже мой! – Христианская божба казалась Шафику выразительнее, чем арабские ругательства. – Если окажется, что это не то, он убьет меня!

– А если ты вернешься вообще без часов?

– Тогда Каддафи отрежет мне яйца!

– Мы берем их, – сказал я продавцу и подал ему свою кредитную карточку.

И вот теперь я увидел эти часы на руке Халила и догадался, кто он. Хайауин не настоящее его имя, равно как и Халил и Дауд Малиф – так обычно называли его западные газеты. Иль-Хайауин – это арабское оскорбительное слово, означавшее «животное», первый слог этого слова произносится взрывным выдохом. Но никто никогда не осмеливался произнести это слово в лицо Халилу, ибо во всем мрачном мире террора он слыл самым изощренным, самым свирепым и самым отчаянным из всех убийц, какие когда-либо выходили из лагерей палестинских беженцев. В этом пантеоне смерти Хайауин был главным божеством, беспощадный убийца, надежда всех этих обездоленных людей. В трущобах Газы и в гетто Хеврона он представлялся олицетворением борьбы за равенство, он наводил страх на израильтян и терроризировал американцев. Дети в лагерях палестинских беженцев слушали легенды о подвигах Хайауина: как однажды он убил израильского посла в чайном садике в Женеве, как бросал бомбы в американских солдат в ночном клубе во Франкфурте, как захватил израильский школьный автобус и перебил всех, кто там находился, как освободил заключенных палестинцев из тюрьмы в Омане. Где бы несчастье ни сразило кого-нибудь из врагов Палестины, заслуга в этом всегда приписывалась ему. Так, когда охваченный пламенем пассажирский лайнер упал с неба над Шотландией, палестинцы довольно посмеивались: иль-Хайауин снова взялся за дело. Некоторые западные журналисты высказывали сомнение, что такой человек существует на самом деле: они полагали, что такая могучая личность, как иль-Хайауин, – мистический образ, порожденный фантазией отчаявшегося народа. И все же он существует, и я разговариваю с ним в кают-компании французской яхты, стоящей на якоре в гавани Монастир.