Когда десять минут спустя Марина Бентивольо появилась в кафе, оглядываясь в поисках писателя, его сердце пропустило удар. Он встал, и она направилась ему навстречу, а затем обняла.
— Ты один? — спросила женщина, глядя на него с любопытством и тревогой одновременно.
— Да-да. Остальная часть группы уже на корабле. Нам разрешили подняться на борт на несколько дней раньше, чтобы мы могли обустроиться и убедиться, что все идет как надо. Сегодняшнюю ночь я провел там. Это очень впечатляющий опыт. Уверен, тебе понравится.
Аристид учтиво помог ей снять элегантное пальто, затем они сели, все еще не веря в то, что сидят здесь, за этим столиком, в этот самый момент.
— Значит, ты действительно решился на это безумие, — сказала она, касаясь его руки с невинной лаской.
— То же самое я могу сказать о тебе, — заметил Галеаццо.
— Я не могла тебя разочаровать.
— Спасибо огромное. Ты даже не представляешь, как много это значит для меня.
— Как продвигается книга?
Аристид вскинул брови и открыл изящный замшевый кисет. Он достал трубку и увлажнитель табака в жестяной коробке. Набивал трубку он молча, словно взвешивая вопрос возлюбленной.
— Слушай, я не хочу показаться ни эгоцентриком, ни мегаломаном, но я считаю, что этот роман — лучший из всех, что я до сих пор написал. Возможно, потому, что я набрался смелости покончить с Брицци. Наверное, это и дало мне больше поэтического вдохновения.
— Мне не терпится его прочесть, — сказала Марина.
Он ответил ей кривой улыбкой, но в глазах его на мгновенье вспыхнул огонек грусти и сразу погас. Нечто такое, что Марина не могла расшифровать, но что оставило в ней глубокое чувство беспокойства.
После того как она позавтракала, Аристид оплатил счет и помог ей одеться.
— Ты не против, если мы прогуляемся?
— Конечно.
Марина взяла его под руку. Стояло ясное средиземноморское утро, солнце ласкало фасады зданий, а воздух пах солью и кофе. Но беспокойство не проходило. Это было едва уловимое навязчивое ощущение, словно охватившее ее предчувствие.
Аристид казался спокойным. Даже больше: он просто сгорал от любопытства и интереса к каждой детали по мере того, как его глаза перебегали с одной точки улицы на другую, словно он старался запомнить все до мельчайших подробностей.
С каждым шагом Марина чувствовала, как нечто темное, давящее на него, сгущалось, становясь почти осязаемым. Затем у бастиона Сан-Реми она наконец поняла. «Я иду рядом с человеком, который знает, что ему нечего больше терять», — сказала она себе.
ГЛАВА 26
Врачи, медсестры, сиделки и сама заведующая заметили любопытный феномен: каждый раз, когда Марцио читал Нунции вслух, старушка, находившаяся, казалось, за непроницаемым звуковым барьером, словно успокаивалась. Она не отвечала, не подавала признаков сознания, но дыхание ее становилось ровнее, частота сердечных сокращений уменьшалась, лицо принимало менее напряженное выражение, чем обычно. Словно каким-то непостижимым образом голос книготорговца проникал к ней в ту темную пропасть, куда повергла ее болезнь.
Поэтому Марцио взял за правило посвящать несколько часов в неделю, читая ей вслух спокойным и уверенным голосом.
В то утро он читал несколько глав из романа «Ваша взяла, Дживс!» П. Г. Вудхауса, которого Нунция обожала. Она любила приключения блестящего мажордома и его незадачливого хозяина за аристократическую элегантность, иногда граничащую с абсурдом, за обманчивую легкость, за которой скрывалось потрясающее совершенство стиля и утонченный ум. Эти романы всегда смешили ее, и Марцио много раз прежде слышал, как ее звонкий безудержный смех раздавался в залах книжного магазина.
Но не в этот день.
Самые уморительные сцены следовали друг за другом, но лицо Председательницы не выражало ни малейшей реакции. Лежа на кровати, она была похожа на мраморную скульптуру, неподвижную и недосягаемую.
Марцио сделал паузу, посмотрев на нее.
Ничего. Абсолютная пустота.
В горле у него образовался ком, от которого он попытался избавиться, глотнув воды.
— Несколько дней я не смогу приходить, Нунция, — сказал он, поставив с тихим стуком стакан на тумбочку. — Меня втянули в такой цирк, что и говорить не стоит. Литературный круиз. — Он фыркнул, подняв глаза к потолку, словно хотел найти там немного терпения. — Надутый, как мыльный пузырь, бездарный автор детективов и его чертов издатель додумались организовать что-то вроде культурного почитания романа «Смерть на Ниле». Маленький спойлер: убийство, возможно, совершу я, потому что на дух не переношу подобную клоунаду. Но мне нужны деньги, и, кажется, там удастся продать уйму книг. Поэтому я смирюсь и буду делать вид, что мне страшно весело.
Он провел рукой по волосам, задержав взгляд на матери, словно в ожидании хоть какой-то реакции.
Ничего.
Он облизнул губы.
— Камилла придет тебя проведать. Камилла — твоя лучшая подруга, помнишь? Вы знакомы всю жизнь. Но ты, однако, поаккуратнее с ней. Она овдовела. Снова.
Он подождал.
Никакого движения, никакого знака. Взгляд старушки был устремлен в никуда, за пределы комнаты.
— Если вдруг ты спрашиваешь себя, кто это, то я — Марцио. Книготорговец из «Черных котов». — Он заставил себя улыбнуться, но голос его звучал менее уверенно, чем он хотел бы. — Ты была председательницей клуба любителей детективов в моем книжном магазине. В последнее время ты принимала меня за твоего лечащего врача… Но я им не являюсь, Нунция. Хотя… если тебе нравится так думать, то я согласен: я буду доктором Марцио Монтекристо. Я буду кем захочешь! Но ты хотя бы улыбнись мне, пожалуйста!
Ничего.
Он отвел взгляд, глубоко вдохнул и вновь взял в руки книгу в поисках того места, где он остановился. Буквы плясали перед глазами, а тяжесть ее отсутствия давила на грудь.
Он не мог смириться. Он вновь понизил голос:
— Однажды ты читала мне Вудхауса, знаешь? — Голос его стал тихим и более прерывистым. — Ты не можешь вспомнить, но мы смеялись как сумасшедшие… На кухне, пока я полдничал.
Он сглотнул при мысли о голосе Нунции — молодом и звенящем.
— Ты не знаешь, что бы я отдал за то, чтобы снова услышать, как ты смеешься.
И вновь ничего.
Марцио сжал губы, хотел перевернуть страницу, но взгляд его затуманился.
Было нелегко разобрать слова глазами, полными слез.
ГЛАВА 27
Несколько дней спустя
Флавио Карузо размеренным шагом пересек верхнюю палубу, оставив за спиной голоса беседующих пассажиров. Дойдя до кормы, он увидел книготорговца, облокотившегося о перила; взгляд его был устремлен на город, простиравшийся перед ними.
Кальяри раскрывался в теплом предвечернем свете. От зеленого променада, обращенного к порту, улочки карабкались между сияющими зданиями, поднимаясь к району Кастелло, где величественно возвышался Бастион и Слоновья башня. Автомобили медленно ехали по проспектам, а пешеходы шли маленькими группами — почти неразличимые фигуры среди движения машин. Яркие цвета домов выделялись на фоне ясного неба, создавая живой, волнующий контраст.
Корабль слегка покачивался на спокойной глади моря. Все казалось неподвижным, замершим в том хрупком равновесии между землей и водой, характерном для кораблей, готовящихся к отплытию.
Инспектор безмолвно остановился рядом с Марцио, восхищенный зрелищем. Они так и стояли молча, любуясь городом, а снизу доносились команды матросов и шум последних приготовлений перед отплытием из порта.
— Можно тебя спросить? Что, черт возьми, означает «Мизанабим»? — спросил полицейский, глядя, как припозднившиеся читатели поднимаются на борт. — Что это еще за название для корабля?
— В нем больше смысла, если знать, что судовладелец — французский издатель Мишель Анастазиа. Дословно это означает «брошенный в бездну».
