Майк приостановил работу и посмотрел куда-то в пространство.
— Сложный вопрос. Я против смертной казни, потому что верю: общество должно быть примером цивилизованности, а это значит — не отнимать человеческую жизнь. Я где-то читал, что в долгосрочной перспективе здесь совершается меньше убийств. И это касается других штатов, где нет смертной казни, верно?
— Верно. Но?
— Ну, тот человек, которого казнили четыре или пять лет назад…
— Дональд Мёллер.
— Точно. Он изнасиловал и убил девятилетнюю девочку, так ведь?
— Да. Она пошла в магазин за сахаром. Они собирались делать лимонад. После того как он ее изнасиловал, он перерезал ей горло.
Боб увидел, как по лицу таксидермиста снова пробежала тень боли.
— Извините, Майк, может, у вас у самого есть дети.
— Все нормально. На самом деле, в этом и суть. Если бы это был мой ребенок, что бы я тогда почувствовал по поводу смертной казни?
— Как Томас Гомес, — сказал Боб.
Майк озадаченно посмотрел на него.
— Коди Карлстад, человек, которого застрелили сегодня вечером, был страстным сторонником права на ношение оружия. В их понимании они борются за принцип свободы. Для них это важнее знания о том, что оружие уносит больше невинных жизней, чем спасает. В суде это назвали бы соучастием в убийстве.
— Так вы считаете…
— Да, я считаю, что Томас Гомес ввел смертную казнь и назначил себя судьей, присяжными и палачом.
Майк кивнул, но промолчал.
Боб подошел к кофеварке, налил себе еще чашку, снова сел и молча наблюдал за работой Майка. Глядя на глаза собаки, он понял, что Майк наконец нашел ту пару, которую искал. И тут его поразила мысль. Ему стоило бросить работу копа и выучиться на таксидермиста. Набивать чучела тех вещей, которые он больше всего хотел удержать в своей жизни. Тех, кого он любил.
— Майк?
— Да?
— У вас когда-нибудь были проблемы с женщинами?
— Нет.
— Никогда?
— Нет. Или, скорее, да. Тем летом, когда мне было двадцать два.
— Значит, их было немного?
— Полагаю, что нет.
— И сколько же?
— Две.
— Две?
— Мы с женой начали встречаться, когда нам было по пятнадцать. Когда мне исполнилось двадцать два, я влюбился в девушку из Сент-Пола, с Саммит-Хилл. Мы оба учились в Колледже искусств и дизайна, на скульптуре. Я был застенчив, но очень решителен, поэтому сначала порвал с будущей женой, прежде чем пригласить ту девушку на свидание. Она согласилась, мы стали парой, и следующие два месяца я постигал разницу между влюбленностью и любовью. Думаю, она тоже это поняла, так что большой драмы при расставании не было. И, к счастью, женщина, которой суждено было стать моей женой, согласилась принять меня обратно.
— И это единственная «женская проблема» в вашей жизни?
— И всего лишь моя вторая женщина.
Они рассмеялись.
— Полагаю, вы у своей жены единственный?
— Нет, — ответил Майк. — У нее был еще один. По крайней мере, о котором я знаю. Ей было двадцать пять, кажется. Это был норвежский писатель, которого она встретила, когда он посещал публичную библиотеку Хосмера — знаете, ту маленькую старую в Паудерхорне. Она влюбилась в него без памяти и говорила, что все из-за того, как он читал им на норвежском. Мол, у нас есть эта скрытая тоска по родному языку предков.
— Она сама рассказала или вы узнали?
— Она рассказала.
— И как вы отреагировали?
— Я взял уроки норвежского.
Боб рассмеялся, а Майк театрально поднял руку и продекламировал:
— Вудан-сто-деттиль-по-сеттерен-ида?
— Что означает?
— «Как дела сегодня на хуторе?»
— И это сработало?
— О да. Вообще-то, я полагаю, этой фразе мы обязаны нашим первенцем. Но подозреваю, она думала, что это означает что-то совершенно другое.
Они оба рассмеялись.
— В любом случае, вы боролись за нее, Майк.
Лунде пожал плечами.
— Боролся, не боролся… Через какое-то время мы поняли, что нам обоим повезло попасть в яблочко с первого раза. Что мы созданы друг для друга.
— Вы счастливый человек.
— Знаю. А вы?
— Я?
— Когда мужчина спрашивает другого мужчину, были ли у него проблемы с женщинами, это обычно потому, что у него самого проблемы.
— О каких именно проблемах речь?
— Ну, этого я знать не могу, — сказал Майк, работая над шерстью на хвосте пса расческой и ножницами. — Но, возможно, это связано с тем одиночеством в ваших глазах. Как ее зовут?
Боб опустил голову. Может, трезветь так быстро было не лучшей идеей.
— Элис, — сказал он.
— Что случилось?
— Та же история, что у вас. Она встретила другого.
— И это оставило вас одиноким?
Боб встал и подошел к белому зайцу-беляку, который выглядел так, словно замер в середине прыжка. Он осторожно погладил мех.
— До встречи с ней я не знал, что такое одиночество. Или, может, просто заглушал его другими женщинами. Она открыла меня, как раковину моллюска, и я обнаружил, что внутри есть другой Боб — чувствительный, нежный парень, который умеет любить, плакать, просить о помощи… да, все в таком духе.
— Все в таком духе, — эхом отозвался Майк с легкой улыбкой, не отрываясь от работы.
Боб приложил два пальца к носу зайца.
— Но когда она ушла, я обнаружил, что она свела на нет действие моего антидота от одиночества. Женщины. Случайный секс. Алкоголь. Работа. Я пытаюсь, и ненадолго становится легче, но я знаю, что это не продлится долго. Я как тот раскрытый моллюск, у которого исчезла мышца-замыкатель. Я стою, разинув створки, беззащитный, и все это время высыхаю изнутри и с каждым днем воняю всё сильнее.
Боб почти удивился, почувствовав, что нос зайца не был ни холодным, ни влажным — настолько правдоподобной была иллюзия. Вокруг круглых зрачков глаза были коричневыми, переходящими в черный по краям. Но Боб смотрел на область ближе к зрачку, где коричневый оттенок был светлее, как янтарь. Как глаза Фрэнки.
— Единственное утешение — со временем немеешь, — сказал Боб. — Перестаешь чувствовать, самоуважение уже не кажется таким уж чертовски важным. Как и уважение других. Вообще ничто не важно. Ничто не имеет значения.
— Кроме работы?
— Даже работа.
— Но со стороны кажется, вы работаете день и ночь.
— Это только потому, что я хочу быть тем, кто свалит Томаса Гомеса, а не Олав Хэнсон или кто-то еще из этих идиотов.
— Поэтому вы не рассказали никому из них о таксидермисте, у которого Томас Гомес должен забрать заказ? — Майк Лунде не поднял глаз от работы, но на его лице играла та самая легкая улыбка. Она напомнила Бобу выражение лица отца после инсульта. — Честно говоря, я удивлялся, почему вы единственный полицейский, с которым я разговаривал.
— Ну, — вздохнул Боб, — теперь вы знаете.
— Спасибо за честность, Боб. Будете честны и насчет того, другого?
— Другого?
— Причины, по которой вы с Элис расстались.
— Я же сказал. Она встретила другого.
— До этого. Истинная причина, по которой вы двое отдалились.
— И что бы это могло быть?
— Не знаю. Это может быть настоящей причиной вашего одиночества. Но, конечно, нам не обязательно об этом говорить.
Боб стоял и сглатывал ком в горле. Смотрел в глаза зайцу. Нет, им не нужно об этом говорить. Это ведь отлично работало до сих пор, верно? Не говорить об этом? Просто дать ране затянуться коркой и опрокинуть крепкий напиток, когда боль становится невыносимой или мысли невозможно отогнать. Ее глаза были карими. Как карамель, говорила Элис. Он предпочитал янтарь.
— Мы потеряли дочь, — сказал Боб. — Фрэнки. Ей было три года.
Лунде перестал работать. Коротко вытер руки друг о друга и опустил их вдоль тела. Взгляд, которым он одарил Боба, был открытым, обнаженным, прямым. В нем не было вопроса, просьбы о пояснении. И Майк Лунде ничего не сказал — казалось, он понимал, что никакие слова не придадут смысла уже сказанному. Дочь. Потеряли. Три года.
— Она нашла мой табельный пистолет в ящике комода в спальне, — произнес Боб. — Играла с ним. Элис была дома и услышала выстрел. Через час наша дочь умерла в больнице.
