Когда Кей нагнулась и навалилась всем весом на ящик, она услышала, как Хэнсон сделал три выстрела подряд.
— Не стреляйте! — раздался голос с другой стороны. — Именем Господа, не стреляйте!
Кей отступила от ящика и пнула его. Он полетел кувырком, Хэнсон вместе с ним.
— Какого хрена? — прорычал он, лежа на земле.
Кей поставила ящик и влезла на него. С той стороны был двор, зажатый со всех сторон стенами. Она ухватилась за верх, перемахнула через забор и приземлилась на четвереньки, как кошка. Выхватила пистолет и дважды крикнула «Полиция», затем пошла к дрожащему человеку, который лежал, скорчившись у деревянного забора, прямо под граффити «Черные волки». Обе руки были подняты, защищая голову.
— Полиция! — повторила Кей, держа его на мушке. — Покажи руки! Сейчас же!
Мужчина поднял руки над головой, словно в молитве, но его голова все еще была вжата в плечи.
— Дай мне увидеть твое лицо! — Кей остановилась в двух метрах от мужчины, достаточно далеко, чтобы успеть выстрелить, если он нападет, но достаточно близко, чтобы не промахнуться.
Мужчина поднял глаза. Слезы катились по его щекам.
— Пожалуйста! — всхлипнул он. — Помилуйте, и Господь помилует вас!
Кей уставилась на него. Она узнала его мгновенно, хотя видела это лицо только на телеэкране и на фотографиях. Она тихо выругалась, достала телефон и набрала номер, который ей дали в патрульной машине. Трубку сняли сразу:
— Форчун.
— Это Майерс. Вы все еще контролируете театр?
— Ага.
— Хорошо. Никого не выпускать, слышите меня?
— Вы его не взяли?
— О да, — она перевела дыхание. — Но это не он.
— Не Гомес?
— Нет, это... — Она снова посмотрела на лицо. Белый мужчина, за пятьдесят, мальчишеский кок, большие очки, какой-то блестящий костюм. Не то чтобы она часто смотрела шоу телепроповедников, но это лицо было почти так же известно, как Джим Баккер.
— Кто-то другой. Мы сейчас вернемся.
Она присела на корточки перед мужчиной.
— Я найду оружие, если обыщу вас?
Мужчина покачал головой.
— Я вам верю, — сказала она. — Но неподчинение приказам полиции во время рейда в связи с незаконным кинопоказом — это уголовное преступление, вы знаете об этом? Или нет, пастор?
Кадык мужчины заходил ходуном, он выглядел испуганным. Но когда он открыл рот, слова полились рекой.
— Все мы грешники, сестра. Но Иисус Христос, Господь наш, дал нам силу и милосердие в сердцах наших прощать. Я послан на землю, чтобы творить дела Божьи. Как Иисус Христос, Спаситель наш, я иду к грешникам в те самые места, где они грешат. — Это был тот же елейный, распевный, почти гипнотический голос, который так отвращал её по телевизору. — Но мы знаем, что не все там, снаружи, осознают и поймут это. Поэтому я умоляю вас отпустить меня и не упоминать мое имя в, э-э... прессе, чтобы я мог продолжить свою работу на службе Божьей. А я помяну имена вас, двух добрых граждан, в своих молитвах и в моих беседах с Господом нашим сегодня вечером. И Он откроет для вас врата рая.
— Спасибо, но я не верующая, пастор.
— Н-нет? Понимаю. Тогда как насчет более ощутимого вклада в работу, которую вы делаете? У нашей Церкви есть средства.
Кей посмотрела на пулевые отверстия в дощатом заборе в нескольких сантиметрах над тем местом, где сейчас лежал, свернувшись калачиком, пастор.
— Я предлагаю вместо этого взаимоприемлемое соглашение, — сказала она. — Вы никому не рассказываете о том, как мы пальнули пару раз в беглеца, которого считали вооруженным, а мы молчим о том, что нашли вас в кинотеатре для любителей подрочить. Как это звучит?
Телепроповедник подмигнул ей, и она видела, как его внутренний бизнес-калькулятор уже взвесил предложение.
— По рукам, — сказал он и протянул правую руку.
Кей скривилась. Угадав образы, которые инстинктивно пронеслись у нее в голове, он отдернул её и предложил левую. Она взяла её и рывком поставила его на ноги.
Кей и Олав Хэнсон стояли перед «Риалто» и смотрели, как проповедник уезжает на такси.
— Он не был вооружен, — сказала Кей.
— Нет? — удивился Хэнсон. — Он направил что-то в мою сторону, но солнце светило мне в глаза. В любом случае, это были просто предупредительные выстрелы.
Кей подумала о дырках в заборе. Но сейчас было не время спорить об этом, у них были дела поважнее. Вернувшись в кинотеатр, Кей нашла Форчуна стоящим перед экраном. Увидев её, он убрал указательный палец от наушника.
— Видеоцентр не нашел изображений Гомеса ни на одной камере после того, как он вошел сюда.
— Ясно, — сказала Кей. Она оглядела ряды кресел. Пятнадцать-двадцать мужчин, все сидели так, чтобы максимально увеличить дистанцию между собой — так же, как, по её наблюдениям, мужчины автоматически расставляются у писсуаров или за покерным столом.
— Все сидят на тех же местах?
— Ага, — сказал Форчун.
Глаза мужчин — все они были мужчинами — были устремлены в пол, на стены или в свои телефоны и часы. Только один встретил её взгляд — крупный темнокожий мужчина во втором ряду с конца, в красном котелке и с улыбкой, словно он наслаждался происходящим. Может, это был стереотип, но её первой мыслью было: «сутенер». Она пробралась к последнему ряду, где сидел худой белый мужчина. Он был в плоской кепке и выглядел как примерный семьянин. «Еще один стереотип», — подумала она.
— Простите, сэр, вы не видели, чтобы кто-то входил прямо перед нами? Я имею в виду, максимум за пять минут до нашего появления?
— Нет, — ответил он. — Никого.
— Если бы кто-то вошел, вы бы увидели, верно? — Она кивнула на дверь, ведущую в фойе.
— Совершенно верно, — сказал мужчина. Он казался скорее любопытным, чем встревоженным, словно все еще оставался зрителем, которым он, конечно, и был. Кей гадала, что заставляет мужчин собираться — и при этом не быть вместе — в таких местах.
— Что там? — спросила она, указывая на бумажный пакет на сиденье рядом с ним.
— У моей дочери сегодня день рождения. — Мужчина улыбнулся, приподнимая пакет. Кей узнала логотип магазина игрушек — маленький мальчик в шляпке-грибе. — Она хочет платье принцессы от «Марлин», которое делает тебя невидимым для взрослых.
Кей посмотрела на пакет. Она снова была в Энглвуде. Ей исполнялось двенадцать, и отец стоял на коленях у подножия лестницы, ведущей на улицу. Его глаза были безумными, его ломало. Он сказал, что у него есть подарок для нее, и она должна пойти с ним туда, где он его спрятал. Он указал на машину, ждущую на другой стороне дороги. Она увидела человека, сидящего в машине. И она сделала то, что умела лучше всего: побежала. Иногда она спрашивала себя, перестала ли она когда-нибудь бежать.
— С днем рождения тогда, — сказала Кей. Затем откашлялась и крикнула Форчуну: — Ладно, они могут идти!
— Прошу прощения, — раздался голос с одного из мест, — но вообще-то мы заплатили за просмотр, а фильм не закончился.
Кей не ответила, просто поспешила через дверь в фойе. Она остановилась прямо снаружи и услышала, прежде чем дверь закрылась, голос Форчуна:
— Извините за перерыв, народ. Гаси свет и крути пленку!
Кей уставилась на дверь мужского туалета, расположенную рядом с входом в зрительный зал. У нее не было причин полагать, что женщина в билетной кассе солгала, но со своего места она никак не могла видеть, в какую именно из дверей проскользнул Гомес.
Рядом с Кей возник Хэнсон.
— О чем думаешь? — спросил он.
— Думаю, он зашел сюда, — сказала она, указывая на дверь мужского туалета. — Проверишь, пусто ли там?
Хэнсон вошел, появился через пару секунд и поманил её. Она вошла. Слабая струйка воды стекала по писсуару, зеркало на стене треснуло. Но воздух внутри был свежее, чем она ожидала. Она подняла голову и поняла почему. Окно высоко на задней стене было распахнуто настежь. Она застонала.
— Ага, — сказал Хэнсон, явно впервые заметив открытое окно.
— Что там снаружи? — спросила она.
Хэнсон встал на цыпочки и выглянул.
