В «Риалто» крутили в основном шведское, датское и немецкое порно шестидесятых и семидесятых годов, по большей части классику и немного андерграунда. То, чего не найдешь в сети. Но ничего экстремального: никаких животных, несовершеннолетних, дефекации, никакого жесткого БДСМ. Простое траханье. В основном для одной и той же аудитории белых мужчин за шестьдесят, вероятно, семейных, которые не хотели смотреть порно в интернете дома. Или просто одиноких мужчин, не узнававших женщину своей мечты в глянцевой сетевой порнографии. Здесь они всё ещё могли видеть скандинавских девушек с лобковыми волосами и без силикона — таких, какими они помнили девушек своей юности. Смесь похабщины времен, когда порнография еще не стала легальным бизнесом, и невинности эпохи, когда еще существовала хоть капля стыдливости. Так что это был во всех отношениях респектабельный кинотеатр, показывающий фильмы для взрослых, с географическим положением в «серой зоне»: половина здания находилась в свободной от порно зоне горсовета, а другая половина — за её пределами. Часть с экраном, к сожалению, попадала внутрь запретной зоны. Но Бетти быстро поняла, что дело не в этом. Она увидела легкую неуверенность в глазах офицеров, когда те осознали, в какое именно заведение они собираются войти.
— Прошу прощения, — сказала темнокожая полицейская, пока Бетти пыталась вспомнить, когда в последний раз слышала столь вежливое начало фразы от копа, — этот человек только что зашел сюда?
Женщина опустила пистолет. Она держала перед окошком кассы мобильный телефон.
Бетти посмотрела на картинку на экране. Обычно она не разглядывала посетителей, им это не нравилось. Вместо этого она концентрировалась на руках, просовывающих деньги в маленькое окошко. Только если руки выглядели детскими, она поднимала глаза, чтобы решить, прогнать их или попросить удостоверение. Но человек на фотографии сделал нечто почти неслыханное: он заговорил с ней. Сказал, что ей стоит попробовать польские колбаски, которые продают прямо у входа. Словно хотел, чтобы она подняла глаза и увидела его. И поскольку Бетти, на семьдесят восьмом году жизни, уже не подозревала мужчин в попытках приударить за ней, она посмотрела. Это был тот же мужчина, которого она теперь видела на экране телефона полицейской. Без сомнений.
— Он внутри, — сказала она, кивнув на дверь, ведущую в зал. Это была распашная дверь без ручек с обеих сторон. Не из соображений пожарной безопасности, а потому что такую дверь можно открыть ногой или плечом, не касаясь ручки, которую, как можно было обоснованно подозревать, только что трогала рука, контактировавшая с чем-то, с чем вы вовсе не хотели бы иметь дела, даже через посредника.
— Выключите фильм и включите там свет, — приказала полицейская.
— Без ордера на обыск я не могу... — Бетти осеклась, увидев взгляд женщины. За её спиной теперь стояли трое патрульных, все с оружием наготове. Бетти нажала кнопку интеркома перед собой, еще один реликт семидесятых, и сказала со вздохом, словно это было ежедневным, но досадным происшествием:
— Мел, останови кино и вруби свет. Тут полиция.
Кей толкнула ногой дверь в зрительный зал, продолжая держать пистолет обеими руками. На кадрах с камер наблюдения у Гомеса вроде бы ничего не было в руках, но это не значило, что он не вооружен. С того места, где она стояла, в левой задней части зала, она успела заметить бледную и волосатую парочку, усердно трудившуюся на экране, прежде чем переключить внимание на одинокие силуэты мужчин, разбросанные по сотне или около того преимущественно пустых кресел перед ней.
— Полиция! — крикнула она так громко, как могла. — Всем оставаться на своих местах!
В этот самый момент фильм начал замедляться, шлепки и стоны удовольствия понизились в тоне и интенсивности, словно участники процесса внезапно потеряли интерес. Но, что странно, никакой реакции со стороны аудитории не последовало. Ни стонов недовольства, ни криков разочарования или гнева. Но в те две темные секунды между выключением проектора и включением верхнего света она заметила движение. Прямоугольник света скользнул в зал справа от экрана. Открылась дверь. Зеленая табличка «АВАРИЙНЫЙ ВЫХОД» над ней. Затем закрылась.
Кей среагировала мгновенно. Она сбежала по ступенькам, Хэнсон — прямо за ней. Проскочила между первым рядом и экраном, мимо мужчины, все еще пытавшегося застегнуть штаны, толкнула аварийный выход и вывалилась на дневной свет.
Она мельком увидела спину, исчезающую за углом дома. Бросилась в погоню. За угол, в переулок, еще один поворот, еще один проблеск той же исчезающей спины. Бежать. Бежать так, как она бегала в переулках вокруг их старого дома в Энглвуде. Убегая от других детей. Бегом в школу и обратно. Бежать, как в ту ночь, когда ей было одиннадцать, и отец ворвался в дом, чтобы украсть их деньги, но она оказалась быстрее, выхватила мамины сбережения из-под кровати и выпрыгнула в окно, и бежала, а отец гнался за ней. Бежала изо всех сил, но все равно чувствовала, как он, словно качающийся зомби, настигает её. И когда они добежали до собачьего вольера на заднем дворе дома Дженкинсов, он был прямо за спиной. Она чувствовала, как его пальцы хватают подошвы её ботинок, когда перемахивала через сетчатый забор, который, к счастью, был всего метр восемьдесят высотой, иначе она бы не справилась — ноги у неё были сильные, а руки тонкие и слабые. Но она справилась, и когда приземлилась на другой стороне, пес, похожий на помесь питбуля и овчарки, вылетел из конуры, брызжа слюной и рыча. Он бросился на нарушителя с оскаленными зубами. Не на неё, которая часто заходила по пути из школы и давала ему что-нибудь из своего ланч-бокса, а на проволочный забор и мужчину с другой стороны, того, кто ей угрожал. Она видела, как отец отступил на безопасное расстояние. И сквозь яростный лай собаки слышала поток проклятий, которые пыталась вытеснить из сознания, потому что, хотя и знала, что он полубезумен от жажды дозы и ненавидела его, слова были как кислота: они прожигали кожу, и их нельзя было смыть. Так они и стояли, дочь и отец, по разные стороны сетки, с чужой собакой между ними. Она плакала. Слышала, как он сменил тон и начал молить о деньгах, а когда это не сработало, сдался и заплакал сам. В доме Дженкинсов зажегся свет, он развернулся и убежал. Странно, но позже, оглядываясь на свое детство, она не могла вспомнить момента, когда чувствовала бы себя ближе к отцу, чем в ту ночь, когда они стояли лицом к лицу, каждый со своим отчаянием.
Кей снова потеряла из виду бегущую спину, но услышала треск. Звук человека, прыгающего на деревянный забор. Она обогнула угол и увидела, что и вправду участок окружен дощатым забором, успев заметить лишь пару рук, исчезающих на той стороне. Она подстроила шаг и прыгнула. Ухватилась кончиками пальцев за верхний край, попыталась подтянуться, но пальцы соскользнули, и она упала обратно. Вскакивая на ноги, она услышала еще один треск неподалеку. Еще один забор. Ругань. Должно быть, забор повыше.
Подбежал Олав Хэнсон, лицо его было перекошено.
— Он не перелезет через следующий забор, — сказала Кей. — Если мы перемахнем через этот, мы его взяли! Подсади меня.
— Проще мне его взять, — сказал Хэнсон. Он сунул пистолет обратно в наплечную кобуру, примерил свои метр девяносто три к забору, ухватился за верх и попытался подпрыгнуть. Он едва оторвался от земли. Со стоном боли он рухнул на доски.
— Чертово колено, — прошипел он сквозь стиснутые зубы. Он звучал так отчаянно, что на мгновение Кей почти пожалела его. Она заметила хлипкий ящик из-под фруктов у стены дома, вытряхнула из него цветочные горшки и приставила его длинной стороной к забору.
— Я справлюсь! — сказал Хэнсон. Он оттолкнул Кей и встал на ящик. Это подняло его достаточно высоко, Кей поняла, что он может видеть, что происходит по ту сторону. Внезапно ящик начал скрипеть и качаться.
— Держи его! — крикнул Хэнсон Кей, вытаскивая пистолет.
— Хорошо, но, черт возьми, перелезай уже!
— Держи ровно! У него ствол!
