Боб медленно кивнул.
— Ярость покинутого.
— Это технический термин.
— Спасибо. — Он повертел пустой стакан в руке. — Элис, тебе когда-нибудь... — Он осекся.
— Да?
— Тебе когда-нибудь было страшно со мной?
Элис склонила голову набок.
— Нет. Но как психолог я знаю, что люди, как правило, переоценивают свою способность предсказывать реакции близких, особенно если человек травмирован. Возможно, именно эту ошибку я совершаю сейчас. Учитывая твои вспышки агрессии, встречаться с тобой здесь наедине, в месте, полном воспоминаний, — это определенно нарушение всех протоколов безопасности.
Боб криво усмехнулся.
— Хочешь сказать, ты должна бояться, но не боишься?
Она кивнула.
— Я, пожалуй, больше беспокоюсь о том, что ты можешь сделать с собой, а не со мной. Скажи мне... — Теперь была ее очередь замолчать.
— Да?
— Становится легче, Боб?
— Легче? О, безусловно. — Боб улыбнулся, понимая, что если сожмет стакан хоть немного сильнее, тот лопнет. — Худшее позади. Я принимаю, что жизнь продолжается. Помню, ты говорила, что рациональный ум забывает вещи, которые ему не нужны. Это правда. Я чувствую, что с каждым днем думаю о тебе и Фрэнки все меньше. А теперь, когда я избавляюсь от дома, станет еще лучше. Будет так, словно ничего этого... — он махнул рукой в сторону фотографий на холодильнике, — никогда не было. Как думаешь?
Он улыбался так широко, что у него заболели уголки рта, а сквозь пелену слез ее лицо расплывалось, теряя очертания. Кожу словно жгло огнем.
— Но есть часть мозга, которая не рациональна и не умна, и она не может забыть, даже зная, что должна.
Элис кивнула.
— Может, нам и не нужно забывать, Боб. Может, суть в том, чтобы беречь хорошие воспоминания и учиться жить с не очень хорошими. И... жить дальше.
Ее колебание было коротким, но Элис была как песня, которую Боб знал наизусть. Он сразу понял, что эта пауза, какой бы мимолетной она ни была, что-то значит. И внезапно он все понял.
— Жить дальше? — переспросил он. И внутренне сжался в ожидании того, что, как он знал, сейчас последует. Потому что, конечно же, он заметил это, как только вошел: то, как она выглядела, точь-в-точь как тогда.
Элис обхватила чашку пальцами и уставилась в нее.
— Да, я... — Она словно собралась с духом, подняла глаза и посмотрела прямо на Боба. — Я беременна.
Боб кивал и кивал, его голова двигалась вверх-вниз, как у той собачки на задней полке в машине родителей.
— Поздравляю, — сказал он густым, севшим голосом.
— Спасибо, — тихо ответила она.
— Нет, я серьезно, — произнес он. — Я... рад за тебя.
— Я знаю.
— Знаешь?
— Конечно, — сказала она.
Они смотрели друг на друга. Он улыбнулся. Она осторожно улыбнулась в ответ.
— Ты боялась сообщить мне эту новость? — спросил он.
— Немного, — призналась она. — Так значит, все в порядке?
— Да, все в порядке.
Он подумал об этом. И правда. Более чем в порядке. Это ощущалось... да, как облегчение. Элис снова беременна, и каким-то странным образом ему показалось, что теперь на его совести одной жизнью меньше. Он никогда не думал об этом в таком ключе, не осознавал, что может инстинктивно отреагировать так на новость, которая лишь еще больше отдаляет ее от него.
— Девочка или мальчик? — спросил он.
— В понедельник идем на УЗИ. Думаю, тогда и узнаем.
— Здорово. — Боб все еще кивал. Если он продолжит в том же духе, голова, наверное, отвалится. — Спасибо, что поговорила со мной, Элис. Спасибо за... ну, за всё, на самом деле. Я пойду.
Они попрощались, не касаясь друг друга. Когда она закрыла за ним дверь и он вышел в холодную осеннюю ночь, ему показалось, что шаг его стал легче. Но затем невидимый маятник качнулся внутри грудной клетки, ударив по сердцу, и на мгновение он застыл у машины, согнувшись пополам от боли. Потом маятник качнулся в другую сторону, и он уехал под идиотски жизнерадостную «On Parole» группы Motörhead, выкрутив громкость на полную и подпевая, пока слезы катились по его щекам.
Глава 39
Рыба, октябрь 2016
Бетти Джексон заперла дверь билетной кассы и уже направлялась к выключателям, чтобы погасить вывеску кинотеатра «Риальто», когда Мэл, киномеханик, спустился по крутым ступеням из своей будки.
— Там в зале один парень все еще сидит, — сказал он, крепко держась за перила. Мэл был всего на пару лет моложе ее, но недавно перенес операцию по замене тазобедренного сустава.
— Понятно, — отозвалась Бетти. — А ты не крикнул ему сверху, что мы закрываемся?
— Крикнул, но, по-моему, он спит.
Они вошли в зал вместе.
Она заметила, что это тот чернокожий мужчина в красной шляпе. Она бы окликнула его по имени, но не знала его, ни разу с ним не говорила, хотя он сидел здесь почти каждый день, обычно задерживаясь на несколько часов. Иногда он был единственным зрителем во всем кинотеатре. Когда он оставался один, она слышала, как он говорит по телефону, словно это был его офис. Но на этот раз, похоже, он действительно уснул: подбородок уткнулся в грудь, поля шляпы скрывали лицо.
Бетти пошла по проходу к нему вместе с киномехаником, который, надо отдать ему должное, предложил идти первым, как настоящий джентльмен, но держался прямо за ее спиной. Мужчина сидел, положив руку на свое мощное бедро, и Бетти накрыла его ладонь своей, слегка встряхнув. Шляпа упала. Бетти громко вскрикнула и отшатнулась, налетев на киномеханика. Глаза мужчины были широко открыты и совершенно белые.
Но отпрыгнула она не поэтому; ее собственный муж тоже иногда спал с открытыми глазами, запрокинув голову. И не из-за открытого рта, в котором поблескивали крошечные бриллианты, инкрустированные в зубы. Дело было в руке. Она была холодной, как мрамор.
* * *
В баре у Берни выдался более чем загруженный день и очень хороший вечер. Лайза слегка убавила громкость «Dixie Chicken» группы Little Feat, чтобы расслышать, что говорит подвыпивший и довольно несчастный на вид пожилой мужчина, сидевший у стойки. Он рассказывал, что приехал в большой город из местечка под названием Фанкли — четыре часа езды на север, — чтобы посетить завтрашнее собрание Национальной стрелковой ассоциации.
— Большие перемены для такой деревенщины, как я, — сказал он с осторожной улыбкой. — В Фанкли всего пять жителей. Все живут поодиночке, у каждого свой дом. Бывает одиноко. Хотя я там единственный мужчина.
— Да, вам, наверное, лучше жить в Миннеаполисе, — сказала Лайза, подавая знак другому посетителю, что примет заказ через минуту.
— Почему это? — спросил провинциал с искренним любопытством.
— Ну... — протянула Лайза, пытаясь придумать достойный ответ, — во-первых, нас признали самым здоровым городом в стране.
— Рад за вас. Но вы выглядите такой же одинокой, как и мы, люди из Фанкли.
Лайза отошла, чтобы налить пива нетерпеливому клиенту, когда распашная дверь подсобки открылась и вошел Эдди, которому предстояло отработать последние два часа в одиночку.
— Можно подумать, это место популярно, — бросил он, оглядывая зал.
— Ты справишься, — сказала Лайза, забирая деньги за пиво и кивая в сторону гостя из Фанкли. — Будь повежливее с этим парнем.
— Я всегда со всеми вежлив, это ж я, — ухмыльнулся Эдди.
Лайза вышла в подсобку, развязала фартук и надела пальто. Ей пришлось признаться себе: с самого утра, каждый раз, когда открывалась дверь бара, она поднимала глаза, втайне надеясь увидеть то уродливое горчично-желтое пальто. Может, он зайдет в другой день. Или нет. И так, и так нормально. Она вышла через черный ход на тротуар, все еще мокрый от дождя.
У бордюра стоял оранжевый «Вольво».
— Видно же, что пальто не подходит к машине, — сказала она. — Или ты дальтоник?
— Немного, — ответил он, открывая пассажирскую дверь. — Подбросить?
Она притворилась, что раздумывает.
