Свифт подчёркивает имя. Хайди Беккер. Эта девушка точно сможет ему помочь.
– Ты знаешь, где я могу ее найти?
– Проще всего было бы пойти в его школу, но я прошу тебя…
– Я буду осторожен, не волнуйся.
Сегюр смотрит на него свирепо – тон Свифта говорит об обратном. Патрик физически чувствует, как доктор мгновенно разозлился. Быстро соображает этот парень.
«Уверяю вас, — мягко настаивал он. — Когда я хочу, я умею быть тактичным. Так что насчёт этой дружбы?»
– До болезни Федерико они жили по ночам, в гей-барах или модных клубах, вроде Les Bains Douches. Знаете?
– По имени.
– Они спали друг у друга дома. Полностью предоставленные сами себе.
– Они не спали вместе?
– Нет. Их отношения носили другой характер.
Сегюр смотрит в свой кофе. Кажется, он обдумывает свои идеи.
– Вы знакомы с фильмом «Ужасные дети» Жана Кокто?
«Да», — ответил Свифт, несколько удивленный вопросом.
Патрика, кроме работы, ничто не интересует. Ничего, кроме кино. Сегюр ошибается: «Ужасные дети» — фильм не Кокто, а Жан-Пьера Мельвиля, экранизация романа поэта, вышедшая в 1950 году. Он помнит: музыку Иоганна Себастьяна Баха, Эдуара Дерми, прозванного самим Кокто «Дуду», совершенно неподходящего актёра, но поразительно красивого, Николь Стефан, актрису с суровым лицом, впоследствии ставшую известным продюсером…
«Федерико и Хайди напоминают мне детей-неудачников», — продолжала Сегюр, всё ещё не открывая глаз. — «Не будучи родственниками, они обладают какой-то странной сопричастностью, этой таинственной близостью, которая держит тебя на расстоянии…»
Доктор вдруг поднимает взгляд. В его толстых пальцах чашка похожа на напёрсток.
– Да, думаю, да, я даже уверен, что она с ним летала. Так они и обходились. Они были, они были «небесными бродягами».
Свифт затрудняется определить своего собеседника: врач с солидными знаниями, безусловно, но не интеллектуал. Скорее, человек действия, ежедневно борющийся с недугом, не дрогнув. Однако у этого человека, возможно, есть и литературные вкусы… Он вдруг представляет его сидящим на ступеньках импровизированной клиники где-нибудь в Азии или Африке и читающим сборник стихов.
– А как насчёт старшей школы? Федерико был хорошим учеником?
– Нет. Он пошёл туда спать.
– Он употреблял наркотики?
– Нет, кроме секса. Он принимал попперсы, что-то вроде этого.
– А маленький?
«Она другая. Она своего рода гений. Федерико часто говорил о ней; он ею восхищался. Она помогала ему на уроках, делала уроки. Хотя Хайди не ночует в школе, она лучшая. Её ясность ума, её интеллект ничуть не страдают. Она как… светлячок. Она светится и ночью, и днём».
Свифт свистит и тут же сожалеет об этой вульгарности, как это бывает у Мезза.
– Она тебя возбуждает, да?
Сегюр разражается смехом. Реакция настолько внезапна и искренна, что Свифт отступает на шаг. Эта вспышка веселья на его обычно мрачном лице совершенно неожиданна.
«Ей 17», — ответил врач. «И могу сказать, что моя привязанность безответна».
Изменение направления:
– Если Федерико был так болен, почему его не было в больнице?
– Он хотел умереть дома. Он знал, что надежды больше нет.
– Он предупредил своих родителей?
– Он всегда отказывался. У него были сложные отношения с ними. Они не знали, что он гомосексуал.
– Не уверен. Скорее, когда они это обнаружили, им пришлось отправить его во Францию.
– Ты этого не сделал?
– Это не моя роль.
Свифт всё ещё смотрит на это гранитное лицо. Этот парень прошёл через ад, это точно. Морщины, избороздившие его лицо, подтверждают это, но они говорят и о другом: чтобы сломить его, потребуется гораздо больше, гораздо больше.
Он решает ее немного подразнить:
– Вы только что обнаружили расчлененный труп своего пациента, и, похоже, это вас не слишком трогает.
– Я много работал в Африке. Я знаком с подобными… вещами.
Свифт всё-таки был прав. Он испытывает тайное удовлетворение. Чистое полицейское тщеславие.
– Где, например?
– Биафра. Ангола. Потом я побродил по более-менее стабильным республикам: Уганда, Центральноафриканская Республика… По сути, это были настоящие диктатуры.
Свифт внезапно чувствует себя ниже доктора. Его медицинские познания не впечатляют, зато путешествия впечатляют. Этот опыт, это богатство знаний… Он никогда не был за границей и учил английский по обложкам своих рок-альбомов.
«Если я правильно понял», — заключил он, — «большинство ваших пациентов — геи».
- Точно.
– Значит, вы хорошо знаете эту среду.
– Можно сказать и так, да.
– Разве вы никогда не слышали об агрессивном, жестоком человеке, который ненавидел бы геев до такой степени, что нападал бы на них?
– Нет. Единственная угроза этому сообществу, повторяю, – это новая болезнь.
– Это будет серьезно?
– Резня.
Свифт смотрит на дно своей чашки. Оно пусто. Значит, он когда-то выпил кофе. Он не помнит, когда именно. Вид солнца на дне чёрного осадка вызывает у него отвращение. Есть что-то непристойное, что-то отвратительное в соприкосновении кофейной гущи с фарфором. В тысячный раз он говорит себе, что ненавидит кофе — почему он всё ещё заказывает его?
«Хорошо», — сказал он, вставая. «Приходите завтра по адресу: набережная Орфевр, 36, отдел криминальной полиции, третий этаж».
- За что ?
– Вас выслушает мой заместитель Паскаль Мезеро. Помните?
– Но вы только что задали мне вопрос!
– Вот в чём прелесть полицейских. Первый раз – это всегда репетиция. Генеральная репетиция проходит в участке.
– И я полагаю, что мне придется остаться в этом районе?
– Мы ничего не можем от вас скрыть.
– Я подозреваемый?
– Вовсе нет. Вы больше похожи на важного свидетеля.
– Значит ли это, что ты собираешься снова меня вызвать?
– Вот увидишь. Мне нравится нападать неожиданно.
Снаружи Сегюр поворачивается к Свифту.
«У вас есть какие-нибудь зацепки?» — неожиданно спросил он.
– Нет. А ты, знаешь?
- Может быть…
Полицейский наклоняется вперед, хмурясь:
– Я слушаю.
«Эта болезнь…», — пробормотал доктор, перекрикивая шум транспорта. «Люди всё время говорят о гомосексуалистах. Некоторые уже видят в ней божью кару, понимаете?»
– Не очень хорошо. К чему ты клонишь?
– Не знаю… Христианский фанатик, возомнивший себя орудием Бога. Безумец, возомнивший себя исполнителем миссии и желающий наказать этих грешников…
– Это все?
– Я просто констатирую возможность.
– Очень хорошо. Я запишу.
Он заговорил в слегка ироничном тоне, но гипотеза не так уж и неправдоподобна. Он и сам уже до этого додумался.
– До скорой встречи, доктор.
Сегюр здоровается с ним и быстро уходит. Кажется, он слегка прихрамывает. Солнце едва достигает его силуэта. В нём есть что-то упрямое, что-то жёсткое. У этого парня есть класс, думает про себя полицейский. У него есть свой класс.
Натянув на себя следственные антенны в белых носках, он догадывается, что доктор сыграет ключевую роль в его расследовании.
10.
Вернувшись к своему потрепанному R5, Свифт испытывает озарение.
Он снова видит рот мертвеца. Зияющую, черноватую пустоту. Его заставили выпить чернила. Или что-то выжгли ему горло. Эту деталь невозможно забыть. Кошмарный грим, наполовину дрэг-квин, наполовину уголь. Надо было спросить мнение врача.
Пять утра, у меня озноб.
У меня стучат зубы, и я увеличиваю громкость…
Свифт сдерживает проклятие. Почти год мы с утра до вечера терпим этот бессмысленный наезд… Яростным жестом он выключает радио.
От Пале-Рояля до дома номер 36 всего несколько минут езды, но Свифт не хочет торопиться. Ему нужно подумать. Пока что единственная хорошая новость — он не встретил ни одного журналиста. Он также дал указание ребятам из Сент-Оноре: ни слова прессе. Он хочет спокойно работать.
