Современный зарубежный детектив-16. Компиляция. Книги 1-20 (СИ) - Валдес-Родригес Алиса

– Приглашена, – вздохнул Марк. – Не волнуйтесь.

Эва довольно кивнула.

– Да, если уж кто знает правила хорошего тона, то только Жанна. Настоящая принцесса. Такому нельзя просто научить, это… дар свыше. Так… что еще? Правила хорошего тона… ах, да! Если еще хотите ликера – он в буфете. Виски там же, инспектор. Нашла для вас в сарае. И знаете, кажется, пропала еще и моя китайская ваза! Она стояла на комоде. Вы не видели?

Марк быстро глянул на Алис, и они неожиданно выпалили вместе:

– Нет, мадам Дюпон!

– Надо все же менять замок, – вздохнула она. – Что творится… Где моя палка? Ах, вот…Так, Ребельон, попрощайся, и пошли!

Под лай собаки, ткнувшейся Алис в колени и тут же убежавшей по коридору, она вышла, наконец оставив их одних. Марк вздохнул, оглядывая елку – пушистую и высоченную, до потолка, – им обоим она показалась самой красивой на рынке. Впрочем, даже Эва одобрила и похвалила.

– Я тебе помогу! – Алис отставила в сторону рюмку с ликером и поднялась.

– Давай.

Она вытащила из коробки с игрушками серебристую шишку.

– Так. И куда ее… чтобы правильно? Я просто… сюда или…

– Куда хочешь.

Она улыбнулась, и Марк не удержался, прижал ее к себе, поцеловал. Он не ожидал, что глупая предпраздничная суета так сильно его захватит. Что он не просто даст Алис то, чего она, очевидно, так давно желала, но и получит так много сам. Как неожиданный подарок.

Да, греться у ее огня и одновременно не давать огню погаснуть. Быть тем, кто бережет это пламя. Становится каменной стеной, защищает от дождя и ветра, укрывает собой, и огонь разгорается сильнее, и вот там, внутри, где камни теплеют от костра, а костер защищен камнями, и возникает ощущение… дома? То, чего им обоим так не хватало?

Сколько же в Алис было этого огня! Золотого света, радости жизни, силы, желания – той музыки, которую он в ней слышал с самого начала. Музыки, возможно, как раз и спасавшей ее с самого детства. Живой яркой искры, которую никто не мог потушить, как ни старался, которая рвалась из нее, заставляла двигаться вперед, не позволяла сдаться, вытащила из ада, помогла проломить стену и убежать – из тьмы, от монстра, от смерти. И вместе с тем Марк все время слышал в ней неуверенность глубоко травмированного человека. Одиночество, отсутствие опоры, страх раскрыться, увлечься слишком сильно, потерять контроль. Алис боялась этой жизни в себе, этой яркости и силы, боялась дать им расцвести, потому что не чувствовала под собой фундамента. Словно красивый и сильный цветок, который никак не мог нащупать корнями почву, никак не мог найти место, откуда начал бы расти в полную мощь. Радостная искорка, которую всего лишь надо было положить в камин, укрыть от невзгод, дать ей разгореться, и тогда…

И это было совершенно невероятно, что именно он, Марк Деккер, с его тьмой и неуверенностью в здравости собственного рассудка, мог ей помочь. Дать ощущение безопасности, поддержать, успокоить. Мог действовать на нее так. Он поражался тому, что Алис выбрала его – интуитивно, наугад – как точку опоры. Не нарочито, не только потому, что они оба были влюблены, что их друг к другу физически тянуло, нет. Все происходило само собой. Совпадение. Звучание в унисон. Зов того, кто с тобой одной крови…

Они быстро нарядили елку, погасили верхний свет, оставив только мерцающую гирлянду. Ветер за окном и правда набирал силу, от его порывов иногда вздрагивали стекла, качались и скрипели старые яблони в саду, но в гостиной было тепло и уютно.

Марк налил себе виски, достал ликер для Алис, и они устроились на диване. Она, не раздумывая, забралась к нему на колени, прижалась с довольным вздохом. Марк обнял ее, чувствуя, как разливается внутри умиротворяющее тепло.

– Кажется, что уже Рождество… – пробормотала Алис.

– Ну, утки не было, значит, еще не Рождество.

– М-м-м… логично. Думаешь, Эва нас позовет отмечать у себя?

– Или напросится к нам?

Это оказалось неожиданно легко – говорить «к нам», «у нас». И Марк не хотел сейчас ни о чем думать. В конце концов, почему любая другая реальность должна оказаться значительнее вот этой – которая была здесь и сейчас, которая творилась между ними?

Нет, он не будет играть по правилам, которые диктовала его тьма.

– Знаешь, я никогда не отмечала Рождество… так. В смысле, по-настоящему. Черт, как это объяснить? С уткой и гостями. Ну, то есть я ходила к друзьям, но вот у себя дома… чтобы нарядить елку, приготовить еду и подарки, встречать тех, кто к тебе придет… поэтому, если Эва напросится…

– Тогда точно будем отмечать у нас, – решительно заявил Марк. – Хотя я как раз не любил все эти праздники. И знаешь, какое у меня было самое лучшее Рождество?

– М-м-м? – Алис отпила глоток ликера.

– В психиатрической клинике. – Он улыбнулся, поймав ее изумленный взгляд. Да, теперь можно ей рассказать. Вот он, дух Рождества. – Я сидел и смотрел на елку. Ее поставили в холле. И там было тепло и светло, и гирлянда сияла, и золотые шары, а за окном снег и темень. И я сидел как будто на фантастическом корабле посреди черного космоса – кругом тьма, а мне уютно и спокойно. Впервые за много лет. Тепло, светло и понятно.

Алис смотрела на него, явно не зная, что сказать и можно ли вообще что-то говорить, поэтому он продолжил:

– Это было давно. Мне было девятнадцать. Почти. Исполнилось в ноябре. Через год после той истории в клубе. Тогда я тоже лежал в клинике, но в тот раз особой необходимости в лечении не было, просто мать решила спрятать меня подальше от скандала. – Марк усмехнулся. – И держали меня там недолго. А потом я поступил в университет, на политологию. И как-то… не знаю, как описать. Я ходил на занятия, что-то сдавал, общался в компании, функционировал внешне. Но при этом… понимаешь, я и сам не помню толком, что со мной происходило. Только ощущение нескончаемого ужаса. Бессонница, дереализация, диссоциация, я не соображал, где реальность, а где нет, еще это мерзкое ощущение – когда собственные руки кажутся чужими. Вроде бы ты можешь ими действовать, но они словно бы отдельно от тебя. Это буквально сводит с ума, как постоянная боль. Хочешь от нее сбежать, а не можешь. Даже в сон не можешь убежать, не получается уснуть. И реальность плывет. Мне иногда казалось, что предметы двигаются сами по себе. Что мое собственное отражение в зеркале со мной не синхронно и не повторяет моих движений, что я его словно бы опережаю. Или оно меня. Время течет не линейно, оно сжимается и растягивается, и я как будто… мог наблюдать реальность в нескольких временных пластах, видел то, что случилось, и то, что случится, на одном отрезке. Невыносимо, мучительно, кажется, что сейчас взорвется голова. Потом наступала тишина, и становилось… не хорошо, но переносимо. И я снова мог идти в университет. Вот так, скачками, из ямы в яму, а потом в какой-то момент я вообще отключился, и меня забрали в больницу прямо с занятий. Один из преподавателей вызвал скорую: наверное, я совсем был не в себе. Но ничего не помню.

Алис погладила его по руке и вздохнула.

– Больница тоже мне не помогла, – продолжил Марк. – У меня же, на самом деле, даже нет диагноза. Никто не понимал, что со мной. Чтобы выписывать препараты, врачи ставили тревожную депрессию, но, разумеется, это была просто формальность. Надо же иметь основания, чтобы лечить кого-то в клинике? И вот таблетки, капельницы, а мне все хуже. Одна больница, потом, кажется, другая… бесполезно. Ноябрь – черный месяц, как будто символ смерти. Странное ощущение, что мой день рождения – последний. За ним декабрь. Темнота, мрак, ничего больше нет и не будет, конец года, и мне казалось, что это и мой конец. Как раз перед этим родители развелись. Они, в общем, и так уже жили, скорее, по привычке и тут вдруг решили расстаться окончательно. Это для меня не было таким уж страшным ударом, но тоже как будто каким-то завершением. Точкой невозврата. Я и до этого считал, что виноват в их разладе, что они просто не могут выносить такой плод своего брака. Меня. Можно сколько угодно притворяться, что все в порядке, но вот он я – и им обоим хочется выть от ужаса. Убежать от этого в другую жизнь. И как будто они тоже окончательно это признали: нет сил бороться. Бессмысленно. Все летело к концу. И я летел к концу. Помню это чувство, что я словно истончаюсь, таю, исчезаю как оболочка, а изнутри уже лезет чудовище, и еще немного – останется только черный безумный монстр. Мать была в отчаянии, никто не знал, что делать. Любые деньги, любые возможности, все что хочешь – а все бесполезно. И вот как будто рождественское чудо. Неожиданно Жан забрал меня из клиники и отвез к какому-то своему знакомому. Это был такой маленький сморщенный старичок… совсем лысый. Говорил еще с чудовищным немецким акцентом. И немецкие слова вставлял… такой… гуру, вроде мадам Форестье. Вроде бы тоже занимался восточными единоборствами. Был на Тибете. Я не помню точно, кажется, Жан говорил, что он изначально психиатр или врач, но уже отошел от официальной медицины. Специализировался на всех этих… травах, акупунктуре и прочей сомнительной фигне. Целитель! Черт его знает. И черт его знает, откуда Жан с ним знаком. В общем, этот целитель тоже нес какой-то пафосный бред про либидо и мортидо, называл их светом и тьмой, тягой к жизни и тягой к смерти. Тихо так, глаза прикрыл и лопочет. Он меня выбесил просто мгновенно. Понимаешь, ну, тут тяжелая фарма не справляется, а какой-то сбрендивший дед думает, что меня можно вылечить отварами из шишек хмеля и беседами о добре и зле? Рекомендациями поехать в Альпы подышать горным воздухом? В общем, я, кхм… – Марк усмехнулся, – перевернул стол и всерьез собирался выкинуть этого деда в окно. Устроил погром в его кабинете. Орал, все швырял и не хотел ничего слушать. Жан пытался меня унять, но ты попробуй останови двухметровое чудовище, у которого крышу сорвало совсем. Мне хоть и было всего девятнадцать, но я уже вымахал достаточно, чтобы одной рукой прихлопнуть дядю, а другой – этого деда.