* * *
На Алис он старался не смотреть, хотя чувствовал на себе ее долгие серьезные взгляды.
Как будто она думала. Разглядывала его. Размышляла. Пыталась понять, что ей дальше делать? Кажется, он напугал ее своим признанием. Кажется, она уже поняла, что происходит. Она же умница. Она сделает выводы…
И у Марка все сжималось внутри, когда он думал, что Алис найдет самый логичный и правильный выход, единственно возможный и безопасный: просто уйти.
Выдержка, которая не изменяла ему все утро, позволяя хорошо прятать нарастающее отчаяние, теперь дала сбой. Особенно оттого, что он снова увидел это – гроб с табличкой, где было ее имя, свадебное платье. Электропилу, которой… алые всполохи мелькали перед глазами, и ему казалось, что он видит, вспоминает свои руки в крови. Чей-то направляющий голос, который отдает приказы. Чувствует монстра, выпущенного на свободу.
Невозможно, невыносимо. Алис выглядела такой счастливой. И такой красивой. Уютная, милая, домашняя, такая… его. Вся звучащая как звонкий весенний ручей, переливающаяся золотым светом и радостью, сияющая оттого, что между ними было, оттого, что он делал с ней, оттого, что стал ее первым мужчиной. Вся его, теперь целиком и полностью. И в то же время Марк словно оказался отделен от нее невидимой стеной. Заперт в темноте и одиночестве.
Вот что было больнее всего: видеть и знать, как все у них могло бы быть – такое обычное человеческое счастье с сексом и ночью под одним одеялом, с совместным утром, блинчиками и кофе, со смехом и нежностью, – и понимать, что это невозможно. Алис, считавшая, что не может быть как все, не может быть нормальной, просто не осознавала даже, насколько ненормальным был он. Как трудно ему давалась роль хорошего Марка – там, в постели. И он не знал, сколько так протянет. Сколько сможет продержаться ради нее.
Он должен был быть счастлив, получив Алис, получив то, что так хотел, но на самом деле только раздразнил зверя. Зверь теперь хотел ее. Одержимо хотел ее целиком, всю, без остатка. Хотел ее в своей тьме, в самой глубине этого леса, в самой сердцевине лабиринта, где не останется ни стен, ни выходов, ни ограничений, ни контроля. Зверь почувствовал кровь. Вот в чем было дело. Вот в чем Марк просчитался. Он думал, что сможет пройти по самому краю, он верил, нет, обманывал сам себя, что ему это удастся, а вышло…
Твою же мать! Он должен был понять, что это случится. Именно в сексе. Алис будила в нем все самое лучшее – она его заземляла, она вела его к свету, она протягивала ему красную нить надежды – но ровно до тех пор, пока он не почувствовал в ней ответные темные нотки, рождающие опасную вибрацию. Марк сделал это с ней сам, увлекшись, не думая, какой она станет благодаря ему, когда перестанет прятаться от самой себя, когда увидит свою чувственность и сексуальность. Тягучее, манящее, зовущее вожделение, образ девушки в красных туфлях, бегущей по лесу, – отчего его Минотавр исступленно бился в каменных стенах, требуя себе… жертву.
Нет. Нет-нет-нет. Он сможет. Он ее отодвинет, закроет, спрячет, он ее туда не пустит. Он останется там один, но она – нет. Только не Алис.
– Да, хороший профайлер нам бы, конечно, пригодился, – протянула Кристин, глядя на доску.
Марк кивнул.
– Пригодился бы. Но пока придется самим. Мы исходим из того, что все, найденное в землянке, – это попытка игры. Послание для нас. И касается меня и моей семьи. Янссенс… – Он запнулся, напряженно сглотнул, не зная, как лучше коснуться этой темы, но Кристин и Себастьян дружно кивнули, словно давая понять, что все и так ясно. И Марк был благодарен им обоим за то, что в данном случае не было ни смешков, ни многозначительных взглядов, только серьезность и понимание. – …встроилась в это уравнение позже. Маньяк при помощи Одри Ламбер подменял мне таблетки в течение некоторого времени.
Марк прикрепил на доску распечатанный результат из лаборатории, протянул красную нитку к листку со знаком вопроса, который теперь находился над всеми предыдущими записями.
– Он манипулировал Одри тоже при помощи психотропных. Я предполагаю, что и Боуманом. Вопрос – зачем? Ну, тот наверняка снабжал его информацией о жителях города, мог следить за мной.
– Логично, – кивнула Кристин.
– Но самое главное: преступник хорошо знает историю моей семьи. – Марк протянул еще нитку от фотографии Беатрис к листку с вопросом. – И судя по всему, откуда-то узнал раньше, чем это было освещено в прессе, что Беатрис д’Аннетан не бросила семью, а была убита. Он достал свадебное платье и фату моей бабушки. Вопрос: до того, как нашли череп, или все же после? Так или иначе, мать при генеральной уборке оставляла свадебный наряд в доме, но не помнит, когда видела его в последний раз. Возможно, сталкер украл вещи еще до моего приезда в город. Неважно. Важно то, что он взял имя Антуан Леблан в качестве псевдонима. Как будто он…
– …играет в Паскаля Дюмортье.
Алис произнесла это одновременно с ним. И Марк наконец взглянул на нее, буквально ощутив, как она сейчас вздрогнула.
– И сам он… разбирается в психиатрии, как Дюмортье. – От волнения она говорила с трудом, как будто губы не слушались. – Ламбер, Боуман – психически нестабильные люди. Да и Пати Сапутра. Мелати же говорила. И он нашел к ним подход. К ним всем.
– Он… психолог? Точнее, психиатр? – спросила Кристин, все так же задумчиво глядя на доску. – Учитывая еще и доступ к психотропным веществам…
– Может быть. Очень похоже. Что, если записи Дюмортье забрал как раз он? – сказала Алис.
Даже сейчас Марк чувствовал, что они снова были на одной волне, словно отбивали подачу друг друга, раскручивая игру все сильнее.
– И теперь пытается делать со мной то же, что Дюмортье делал с Ксавье, судя по тому, что говорила мадам Форестье. – Марк смотрел на Алис, а она на него. Кристин и Себастьян, казалось, завороженно замерли. – И что подтверждается дневником Беатрис. Раскачивает. Хотел сделать это с помощью таблеток, но не смог. И тут появилась Янссенс… Алис, – выдохнул он. – Катализатор.
– Как… Беатрис, – прошептала она.
– Да, как Беатрис.
Повисла пауза. Марк закрыл глаза на мгновение, вдруг увидев, прочувствовав всю эту картину целиком. Беатрис, которая заземляла Ксавье. Беатрис, которая при этом была и его слабым местом. Главной уязвимостью. Беатрис, которую Дюмортье использовал, чтобы его раскачать. Умело дергая за ниточки, надавливая в нужных местах, вытаскивая по одному кирпичи из фундамента их пары, их крепкого дома. Их психической стабильности и уверенности в себе. Пара. Люди, связанные друг с другом так крепко, что, если раскачать одного, упадет и другой. А если обоих… Заставляя ее пугаться и подозревать, а его – ревновать и мучиться страхами. Заставляя их обоих жить в состоянии неуверенности и несвободы, с ощущением безвыходности и тупика. На грани безумия, которое постепенно и неумолимо втягивало их в себя, словно в воронку водоворота.
Беатрис, которую Дюмортье убил.
Чтобы получить… это. Человека, умеющего творить чудеса, как была уверена мадам Форестье. И не важно, что все это было мистической чушью, в которую Марк не собирался верить. Он знал другое. Он знал, каково это – выходить за собственные пределы. Становиться иным. Монстром, чудовищем. Лучший эксперимент гениального психиатра, который как раз и был самым настоящим зверем.
И тут что-то пошло не так. Эксперимент не удался? Марк посмотрел на папку с протоколом вскрытия Дюмортье.
– Жаль, что этот Штойбер уже умер, – вдруг сказал Себастьян. – Он знал много про Дюмортье и, может быть, мог бы…
Твою же мать! Ну конечно!
Марк встал, вытащил из кармана телефон, набрал номер Жана.
– Тот старик, к которому ты меня возил, – начал он без приветствий, – в юности, когда по его совету потом отвез меня в горы, его звали Штойбер, так?
– Да. – Голос Жана звучал устало. Но сейчас Марк не чувствовал в нем прежних нот, которые так выводили его из себя раньше, – этого снисходительного звучания праведника, почти святого.
