06/2014
The monster you’ve made is wearing the crown
I’ll be the king and you’ll be the clown
I’ll take the blame, parade it around
You’ve made me the villain you can’t live without
Motionless in White – Necessary Evil
В темноте толком не видно дороги, и я петляю между деревьев, стараясь не обращать внимания на боль в вывихнутой лодыжке. Тусклый лунный свет превращает длинные тени в ужасные фантомы, но есть вещи и похуже придуманных подсознанием привидений. Я хромаю, морщусь и кричу от боли, но понимаю, что останавливаться нельзя. Сердце бьется так громко и часто, будто готово вырваться из груди в любую секунду. Укороченная куртка порвана, а светлая майка и джинсы испачканы в крови – в моей собственной.
Позади слышатся шаги, и я испуганно вскрикиваю. Нет, я не могу проиграть. Мне страшно так сильно, как не бывало еще никогда, и до сегодняшнего дня мне и в голову не приходило, что напугать меня удастся не кому-нибудь, а одной из старшеклассниц.
Странная девчонка годами терпела пинки ото всех, кому не лень было над ней поиздеваться, и я не стала исключением. Вся школа знала, что Марк просто смеялся над Амандой Гласс все время, что они «встречались», и я не стеснялась смеяться вместе с ним. Даже его исчезновение не стало поводом прекратить. Я не единожды говорила этой дурочке, что она буквально притягивает несчастья. Говорила, что ее проклятие распространилось и на Марка. Не иначе как она утянула его в ад, куда ей самой давно стоило бы провалиться. Говорила, что Аманде стоило умереть еще тогда, в прошлом, когда ей каким-то чудом удалось сбежать от убийцы. Так же всем будет легче, правда?
Тогда я смеялась – громко, весело, вместе с кучей стоящих в коридоре старшеклассников, – а сейчас могу лишь глотать слезы и судорожно всхлипывать. Если я остановлюсь, Аманда меня догонит. Споткнувшись о ветку и повалившись на землю, я судорожно поднимаюсь на ноги и оборачиваюсь.
Жуткие серые глаза так близко, что я замечаю их блеск. Нет. Нет-нет-нет. Цепляюсь за ближайшее дерево, ломаю ветки и пытаюсь петлять, но Аманда оказывается быстрее: с такой легкостью перескакивает через поваленное дерево, под которым я проскочила пару мгновений назад, словно она не худая зачуханная девчонка, а легкоатлетка.
Я вою от безысходности.
– Куда ты бежишь, Сэм? – слышится ее спокойный вкрадчивый голос, и у меня подкашиваются ноги. – Ты же заблудишься.
– Отстань! Чего ты от меня хочешь? – кричу я, прикрывая голову руками, будто меня могут в любой момент ударить. Непроизвольно отползаю назад, упираясь спиной в дерево.
Страшно. На лице Аманды кровь – моя! – и она смотрит на меня с таким упоением, словно хочет сожрать. Мне не понять, откуда в этой сумасшедшей столько силы, столько злобы и чего-то странного – таким эмоциям самое место в фильмах ужасов. Что это такое? Жажда крови? Безумие? Желание сыграть в игру, словно мы в какой-нибудь «Пиле» [190]? Я могла бы усмехнуться, вот только мне совсем не смешно.
Аманда перетягивает мои запястья веревкой, связывает ноги чуть ниже икр, и я невольно кричу от боли: вывихнутая лодыжка отзывается такими жуткими ощущениями, будто ее обжигают раскаленным железом. Аманда же улыбается, привязывает меня к дереву и смотрит. Смотрит пристально и довольно – я отчетливо вижу, как раздуваются ее ноздри и вздымается грудная клетка от тяжелого дыхания. Ей что, нравится?
– Язык, – просто говорит она, когда ищет что-то в кармане просторной толстовки. Я не единожды насмехалась над тем, как убого смотрятся на этой дурочке мешковатые вещи, подобранные не по размеру. Кажется, теперь я начинаю понимать, для чего она их носит.
– Я-язык? – в ужасе повторяю я заикаясь. Мне не хватает фантазии вообразить, что она имеет в виду.
– Да.
Я дергаюсь и стараюсь выпутаться из веревок, но мне не хватает сил. Жесткая бечевка натирает кожу, я почти задыхаюсь, когда пытаюсь дернуть шеей – здесь веревка натянута хуже всего, но… Как много знает эта ненормальная? Кажется, будто все продумано до мелочей: веревка неплотно обхватывает шею прямо над чокером, но стоит дернуться, и дышать будет нечем. Да кто такая Аманда Гласс на самом деле?
По щекам текут слезы, хочется молиться всем существующим богам и просить маму поскорее забрать меня отсюда. Соглашаясь на поездку, я и подумать не могла, чем все закончится.
Аманда достает из кармана нож и зажигалку. Глаза в ужасе расширяются, когда я наблюдаю, как медленно нагревается, краснея, над пламенем лезвие.
Язык. Господи, она не шутила, когда говорила об этом! Я дергаюсь яростнее и сильнее, кашляю. Ничего не выходит. Меня колотит, страх мешает соображать. Отсюда не выбраться, так ведь? Я не смогу. Ничего не выйдет. Отчаяние длинными щупальцами захватывает сознание, и я давлюсь собственными слезами.
Помогите.
– Пожалуйста… – стону я, глядя на светящееся во мраке лезвие ножа. – Пожалуйста, не надо…
– Ты наговорила столько жутких вещей, Сэм. – С этими словами Аманда проводит тыльной стороной ладони по моей щеке. В ответ я лишь испуганно дергаюсь и с ужасом смотрю в ее глаза, не замечая в них ничего человеческого. – И лучше бы тебе просто не разговаривать. Так всем будет легче, не правда ли?
Стоит Аманде схватить меня за подбородок, как я тут же плотно смыкаю челюсти. Если не открывать рта, то она ничего не сможет сделать, да? Эта глупая мысль спасает от окончательного приступа паники, вот только Аманда все-таки сильнее меня. Жутко улыбнувшись, она умудряется не только разомкнуть мне челюсть, но и впихнуть в рот крупный грязный камень.
От отвратительного привкуса сырой земли и перепревшей травы быстро начинает мутить.
– Попробуешь закрыть рот – сломаешь зубы. Попытаешься проглотить – задохнешься. – Голос у Аманды мягкий и мог бы показаться умиротворяющим при иных обстоятельствах. – Знаешь, нож всегда можно использовать по-другому.
Да, вот тут я с ней согласна: у меня еще есть шанс выбраться и использовать по-другому этот нож. Как только Аманда в очередной раз поднимает руку, я пытаюсь выплюнуть камень прямо ей в лицо. Не выходит – она удерживает его рукой и снова улыбается, на этот раз еще более жутко. Люди так не улыбаются. Мои внутренности сжимаются от едва ли не животного страха.
Аманда болезненно хватает меня за язык – впивается в него ногтями, стараясь удержать в руках. Привкус во рту становится еще отвратительнее, я чувствую солоноватую кровь и изо всех сил верчу головой. В конце концов Аманда хватается за мой пирсинг и тянет на себя.
Уже не раскаленная, а едва теплая сталь касается языка – тяжелое острое лезвие медленно прорезает плоть. Я визжу так громко, что у самой закладывает уши. Горячая кровь забивается в рот, я кашляю и пытаюсь выплюнуть ее вместе с камнем, пробую вновь сомкнуть челюсти, но делаю только хуже.
Голос срывается, хрипит, а перед глазами плывут цветные пятна и начинает темнеть. Движения Аманды медленные, неаккуратные, и от боли я уже ничего не соображаю. К горлу подступает тошнота, и меня выворачивает наизнанку вместе с очередным пронзительным хриплым криком.
За ними я практически не слышу мелодии, какую Аманда напевает себе под нос, зато опускаю затуманенный взгляд и вижу истекающий кровью кусок собственного языка прямо в луже рвоты. Штанга блестит в свете показавшейся из-за темных туч луны.
– Прекрасно, скажи? – Аманда смеется. – Ах, прости-прости. Ни слова больше, Сэм.
Я медленно теряю сознание, но все-таки успеваю подумать, что такими и бывают те самые маньяки, о существовании которых я не задумывалась до сегодняшнего дня. Они ходят с нами по одним улицам, учатся в одной школе или живут в соседнем доме и выглядят как самые обычные, незначительные люди. Главное – никогда не смотреть им в глаза.
