Сегодня она пришла ко мне до жути напуганной, и даже не мной. Какое разочарование.
– Тогда скажи мне, что я должна сейчас чувствовать. – Впервые она не пытается назвать меня монстром, не начинает наш маленький диалог с пожелания скорейшей смерти. Мне ли не знать, что подсознательно девчонка давно уже не хочет, чтобы я умер, но традиция есть традиция. Что-то не так. – Скажи мне, где мне спрятаться от себя. Где мне спрятаться от тебя?
Пальцами она касается прозрачной перегородки – прижимает к ней ладонь в доверительном жесте. Что такого она натворила, если наконец осознала, что на самом деле верит мне сильнее, чем себе самой? Взращенное с хирургической точностью, подкрепленное десятками откровенных разговоров доверие. Я не врал, когда говорил, что знаю о ней все. Уверен, я знаю даже больше ее психиатра.
Я понимаю, что происходит в ее голове. Чувствую. Контролирую.
– От себя не спрячешься, дорогая. – На ее прикосновение я не отвечаю, лишь небрежно провожу по перегородке указательным пальцем левой руки – сверху вниз. Знаю, что ей хватит и этого. – От меня – тем более. Думаешь, я не догадываюсь, что ты говоришь со мной не только во время наших свиданий?
Она дергается и еще сильнее поджимает губы. Конечно же, я угадал. С ее внутренним голосом мне довелось познакомиться еще четыре года назад, когда она впервые назвала меня по имени. В тот самый день, когда ее сияющие глаза привлекли мое внимание. Забавное совпадение, от которого до сих пор хочется довольно улыбаться.
Ничего обо мне не зная, она назвала голос в голове моим именем. И пошла дальше, когда начала называть его иначе. До чего же приятно. Наша связь зародилась даже раньше, чем я сам начал ее выстраивать.
– Почему ты не можешь хотя бы раз поговорить со мной нормально? – Ее голос срывается на хриплый беспомощный шепот. Удивительно, она не пытается сквернословить и не просит меня заткнуться. – Кроме тебя понять меня некому.
Сегодня – как и всегда – у нас есть всего тридцать минут, и за это время мне нужно прочесть ее от корки до корки. Понять, с чем она пришла на это свидание. С чем-то по-настоящему особенным. Быть может, прекрасным.
Не верю, что девчонка сломалась так быстро. Хотя, если подумать, время самое подходящее, я торчу в тюрьме уже почти четыре года. Осталось всего каких-то несколько месяцев до идеальной даты.
– Ты сегодня невероятно разговорчива. – Тон голоса у меня вкрадчивый и мягкий, я все еще смотрю ей в глаза и не позволяю отвлечься. Она и не пытается. Умница. – Так, словно заявилась ко мне прямиком с представления.
Мои слова невозможно понять неправильно, и ее серые глаза расширяются от испуга. Обычно бледные, в большинстве случаев теряющиеся на ее лице, сегодня они сверкают. Для меня – сильнее обычного. Так, словно мелкие искры вот-вот обернутся пожаром до самых небес.
Кроваво-красным или темно-бордовым, если ей повезет. Я задумчиво облизываю губы.
– Нет. – Она все-таки разочаровывает меня, но что-то в ее жестах, в дерганной мимике не так. И я начинаю понимать, что именно. – Нет-нет-нет. Не смей так даже думать.
Все-таки сломалась. Поддалась тлеющим внутри желаниям и дала волю тяге к искусству. Я наблюдал ее в ней годами, подстегивал и провоцировал зачастую однообразными беседами и забрался так глубоко в голову девчонки, что она не смогла больше сопротивляться.
Губы сами собой искривляются в довольной улыбке, первой искренней улыбке в стенах тюрьмы. Всего четыре года, и девчонка принадлежит мне.
– Тебе понравилось, правда? – Я облокачиваюсь на деревянную столешницу и наклоняюсь ближе к перегородке – так близко, что та на короткое мгновение запотевает от горячего дыхания. Почти шепчу: – Даже если ты хочешь доказать себе обратное – тебе понравилось. Этот зуд на самых кончиках пальцев, их удивительные взгляды, бьющий в голову адреналин. Скажи мне, дорогая, подарил ли тебе кто-нибудь цветы?
Мы ведем беседу на грани фола: любое неверно сказанное слово охранники сочтут угрозой, несмотря на то что девчонке уже восемнадцать. У нас ни единого шанса говорить прямо. Но кто запретит нам обсуждать представления? Возможно, куда более артистичные, чем те, что ставят в именитых театрах Лос-Анджелеса и Нью-Йорка.
В таких выступлениях эмоции куда живее. Ярче. Красочнее – во всех возможных оттенках красного. Иногда жаль, что кровь не может предоставить нам другую палитру.
– Нет. – Она продолжает отрицать очевидное, придвигается все ближе и ближе в попытках заглянуть мне в глаза сквозь укрепленный прозрачный кусок пластика. Ее глаза горят. – Мне не понравилось. Я не… не…
Кажется, девчонка вот-вот расплачется, но вместо этого она с силой ударяет кулаком по столешнице. Грохот привлекает внимание стоящего неподалеку офицера – тот хмурится и недовольно поглядывает в нашу сторону. За эти годы многие привыкли к ее нестабильному поведению. Сколько раз она кричала на меня? Сколько раз пыталась разбить трубку? Я быстро перестал считать. Офицер, очевидно, тоже.
– Не пытайся мне врать, – теперь я действительно шепчу, улыбаясь ей. – У тебя не выйдет. Я знаю обо всем, что творится в твоей голове: о каждой восторженной мысли, обо всех постыдных желаниях, что, как птицы в клетке, бьются внутри. Они написаны у тебя на лице.
Вздрагивая в очередной раз, она едва не падает со стула. Страх застилает ей глаза и не дает мыслить здраво, сомневаться не приходится. Ее всегда было легко прочесть, но сегодня она словно книга, хаотично перелистывающая собственные страницы. Уверен, страшно ей вовсе не потому, что она сделала свой первый шаг в мир настоящего искусства. Ей страшно, потому что она представляет себя где-то здесь. Например, в соседней камере, в ожидании смертной казни.
Я весело смеюсь, вспоминая, каким оказалось сегодняшнее мое приветствие.
«Добро пожаловать домой, дорогая», – разве это не прекрасно? У меня нет никакого желания видеть за решеткой и ее тоже. Того, что я оказался здесь, рискнув собственной жизнью, уже достаточно.
Но риск оправдал себя полностью. Почти. Девице не хватает изящества, знаний и дисциплины, но она прекрасна. И когда-нибудь я доведу ее до идеала.
– Не путай меня с собой, монстр. – Кажется, она берет себя в руки. Сжимает ладони в кулаки – интересно, как пластиковая трубка до сих пор не треснула? – и покусывает губы, но ее взгляд ни на мгновение не меняется. – Я тебе не отражение и не картина.
– Ты другая форма искусства, дорогая.
Живая, мыслящая и дышащая работа. Понимающая даже тогда, когда сама едва осознает. Восторг медленно, но верно будоражит сознание и пробуждает похороненные на долгих четыре года желания. Хочется вырваться из тюрьмы лишь ради того, чтобы взглянуть, чем все закончится.
Ради самого зрелищного моего представления.
– Но не думай, что из-за этого у тебя получится от меня сбежать. – Мой пронзительный шепот заставляет ее подняться на ноги – они тоже дрожат, однако трубку она так и не вешает. – Ты уже не сможешь остановиться. Я буду ждать, когда ты придешь ко мне сама.
– Я приду. – В ее голосе слышатся деланная уверенность и предательская дрожь. Стадия отрицания обещает быть короткой. – За тобой, монстр, не к тебе. И не думай, что у меня не получится.
– Получится, – с удовольствием соглашаюсь я. – У тебя многообещающий потенциал, дорогая.
– Пошел ты. Мудак.
Она не меняется. Грубит, отпихивает стул и с грохотом бросает трубку. Сутулит плечи, когда идет по коридору в сторону контрольно-пропускного пункта, запихнув руки в карманы толстовки, и не смотрит по сторонам. Притворяется.
А я добровольно возвращаюсь в камеру в сопровождении пары конвоиров. Разглядывать до неприличия скучный серый потолок мне осталось совсем недолго.
Как же хочется размять руки.
Саманта Джонс
