Больно.
– Ты убежать, что ли, думаешь? – Марк едва ли не рычит, стискивая пальцами мою шею. Дышать становится все сложнее. – Тебя искать никто не станет. Решат, что опять решила счеты с жизнью свести. И никуда ты отсюда уже не уйдешь. Я не просто так терпел тебя почти два месяца, чтобы не поиметь с этого ничего, кроме твоей постной рожи. Ты эмоции-то хоть умеешь испытывать какие-нибудь или еще в детстве разучилась?
Его смех режет уши, а хватка на шее становится сильнее. Еще немного, и не будет больше никакой Аманды. Но я не могу. Я не могу, блядь, умереть раньше монстра!
Руки Марка грубо скользят по моему телу от бедер до груди под плотной толстовкой, и я стараюсь отбиться, когда чувствую мощный удар в живот. Марку наверняка все равно, останусь я сегодня в живых или нет, его интересуют совсем другие вещи.
Что, хочется, чтобы тебе хоть одна девчонка дала, тварь? Даже если не по собственной воле?
Жадно глотая ртом воздух, я вспоминаю обо всем, что со мной произошло: о том, сколько раз мне делали больно. О своем жутком монстре, об отце, о многолетних издевательствах одноклассников, о подобных глупых шутках – кому-то же пришло в голову, что сыграть со мной в любовь будет забавно, – об откровенном намерении Марка меня трахнуть. Ему хочется воспользоваться моим телом, потому что он наверняка уверен, будто выйдет сухим из воды. Чтобы представить, как он рассказывает полицейским, что я сама его об этом попросила, много ума не надо.
Нет. Я просила о другом и не тебя, урод.
Дрожащей рукой я нащупываю в кармане складной нож. Просто удивительно, я ношу его с собой уже который год, но до сегодняшнего дня он ни разу мне не пригодился. Все когда-то меняется, правда? Марк расстегивает на мне одежду и смотрит с таким превосходством, словно считает себя богом. Богов не существует, уж я-то знаю. Когда я со всем отчаянием молилась им в свои четырнадцать, ответил на молитвы только монстр.
Я же сегодня собираюсь ответить на чужую молитву так же, как он в тот раз.
Марк, конечно, сильнее меня, но сталь сильнее Марка. Лезвие ножа с легкостью входит ему между ребер, и он сгибается пополам от боли. А я дергаю нож обратно на себя и завороженно смотрю на растекающееся по одежде пятно алой крови, когда в нос бьет до боли знакомый запах металла. Я чуть не убила человека. Чуть не убила! Марк корчится от боли и зажимает рану руками, словно он не в силах поверить, что это происходит именно с ним, что у его действий могут быть последствия.
На губах проступает непривычно широкая улыбка. Моя очередь делать больно, урод.
– Ты, мать твою, чокнутая! – орет Марк, от его крика едва не закладывает уши, и я морщусь, но все-таки делаю несколько неуверенных шагов в его сторону. – Звони девять-один-один!
– А станет ли кто-нибудь искать тебя? – спрашиваю я, прежде чем вновь вонзить лезвие в плоть.
Еще, еще, еще.
Сталь пронзает бедро, как нож масло, проходит в паре миллиметров от кости, без препятствий прошивает предплечье. Я в курсе, куда стоит бить, чтобы Марк прекратил дергаться, кричать и сыпать проклятиями, мне просто не хочется. В этом богами забытом парке толком не бывает людей даже днем, что уж говорить о ночи. В этом богами забытом парке его криков никто не услышит.
Марк наверняка думал точно так же, когда тащил меня сюда.
– Господи, хватит! – воет он, катаясь по земле от боли.
Я вижу, насколько ему страшно. Не осталось и следа от Марка-храбреца, уверенного в своих силах и в том, что меня – забитую Аманду безо всяких эмоций – никто не станет искать. Интересно, нравятся ли ему мои эмоции сейчас?
Мои серые, совсем недавно такие безжизненные глаза, наверное, горят огнем, а на бледных губах играет улыбка. Я замахиваюсь вновь и вновь и не понимаю, почему ощущения такие ненормально приятные. Хочется разорвать Марка в клочья за то, что он намеревался со мной сделать, и заставить страдать так, как он еще не страдал в своей никчемной жизни. Футбол? Никогда больше он не будет в него играть. Смешки с девчонками из группы поддержки? Они уже не посмотрят в его сторону. Трахнуть меня и оставить в старом парке умирать? Я позабочусь о том, чтобы этого не произошло.
Теперь смеюсь я – громко, ярко и пугающе холодно. На моих руках кровь, черная толстовка тоже кое-где перепачкана, а на душе царит невероятное умиротворение, словно с плеч наконец-то свалился даже не камень, а чертова гора. Почему причинять боль другим так приятно? Почему мне так нравится чувствовать забивающийся в ноздри запах свежей крови и видеть, как тот, кто сам хотел избавиться от меня, бьется в агонии и стонет от боли?
Мне до усрачки страшно, но остановиться я уже не смогу. Гнев и ненависть – не только к Марку и всем тем, кто пытался меня сломать, но и к самой себе – застилают глаза. Из чистого любопытства, вспоминая, что произошло со мной в далекие четырнадцать, я касаюсь его шеи.
– Нет! – Марк снова кричит. Дергается. Как я могу оставить что-нибудь осмысленное на его коже, когда он не замирает ни на мгновение? Я бью его рукоятью ножа в висок. – Хватит, больная ты сука! Чего ты хочешь?
– Заткнись, пожалуйста, – улыбаюсь я удивительно вежливо. – Мешаешь.
– Что тебе нужно? Деньги? Внимание? Чего тебе, блядь, не хватает?! – Марк пытается стиснуть мне горло, но в этот момент я нажимаю лезвием на кожу прямо у него под кадыком. Урод замирает. Его трясет, глаза наполняются слезами. – Прошу, остановись, пока еще не поздно. Я обещаю, что никому тебя не сдам… Просто хватит…
Медленно, самым кончиком лезвия я вывожу на тонкой коже причудливые линии – лилии, – а Марк плачет как девчонка.
На мелкую, блестящую от крови лилию даже смотреть противно.
– Нет! Нет, господи, нет! – в отчаянии, почти истерике вопит он, прежде чем я заношу нож и со всей силы вонзаю прямо в ненавистный цветок.
Вместо последних слов у Марка – невнятное бульканье и отвратительный хлипкий звук, с которым нож выходит из еще горячей плоти. Я перевожу взгляд с безжизненных глаз на окровавленную сталь и обратно, стараюсь осознать, что произошло. Меня распирает от смеха: я хохочу так громко, что кажется, будто еще чуть-чуть, и в парк слетится весь город.
Город от нас очень и очень далеко.
В старом парке сегодня ни души, лишь прохладный ветер колышет кроны деревьев, а те отбрасывают на землю причудливые тени. Сейчас, когда на Лос-Анджелес опустилась ночь, свет огромного костра превращает эти тени в настоящих фантомов чужих кошмаров и желаний.
Я стою близ пламени в черной футболке. В кармане джинсов покоится нож, а плотная толстовка сгорает в прожорливом огне вместе с телом Марка Гордона. Он умер так уродливо, но горит так красиво, что невольно засматриваешься. Бьющий в нос до тошноты сладкий запах нравится мне куда меньше, чем запах крови. И я уверена, что скоро меня начнет тошнить не только от него.
Марка не станут искать в этом богом забытом месте. А если когда-то и найдут, то он был достаточно глуп, чтобы стать жертвой лесного пожара.
Выбираясь оттуда, я снова улыбаюсь.
До чего же странно чувствовать себя живой.
Аманда
04/2014
All of these voices inside of my head
Blinding my sight in a curtain of red
Casey Edwards – Devil Trigger (feat. Ali Edwards)
Сегодня мне душно в моей же комнате. Душно в собственном теле. С самого утра мутит, хочется выцарапать себе глаза каждый раз, когда я заглядываю в зеркало. В них плещутся до ужаса яркие искры, а под ними залегли глубокие синяки размером с Аризону.
Я обхватываю голову руками и зарываюсь глубже под одеяло. Страх прошивает все тело, заставляя битый час дрожать в постели, время от времени кое-как добираясь до ванной. Утром вид у меня был настолько хреновый, что отец разрешил остаться дома: подумал, будто я заболела, хотя он ни малейшего понятия не имеет о том, что происходит со мной на самом деле.
