Я поднимаюсь с дивана и поправляю воротник рубашки.
– И давай на этом закончим. Я знаю, что во мнении мы никогда не сойдемся. Хочешь – поговори с ней сам, но я от своих слов не отказываюсь. Не хочу, чтобы Аманда имела хоть какое-то отношение к семье Гласс. А мое предложение насчет корпорации еще в силе – я не найду партнера лучше тебя. Может быть, ты даже сумеешь жениться и завести детей раньше, чем это успею сделать я: делу нужен и более молодой наследник.
Наша семья владеет крупной фармакологической корпорацией, и когда-то я думал передать дело всей жизни Аманде. Тогда я еще не подозревал, какое чудовище из нее вырастет. Сейчас же у меня нет другого выхода, кроме стратегического партнерства с единственным, кому я еще доверяю.
Среди моих любовниц – неважно, в прошлом или настоящем, – не нашлось ни одной достойной женщины, способной подарить мне нового наследника. После допущенной по молодости ошибки я присматриваюсь к ним особенно внимательно.
– Я попрошу Джонатана тебя проводить. – В голосе Джерарда слышно разочарование. Наверняка он ждал иных выводов.
– Не стоит его гонять, я сам в состоянии найти дверь, – хмыкаю я. – До пятницы, Джерард.
Улица встречает меня ослепительным солнечным светом и удушливой летней жарой. По дороге домой я никак не могу перестать думать, что именно, кроме внешности, связывает серийного убийцу Лоуренса Роудса и флориста Флориана Хемлока. Имя слишком говорящее, чтобы быть настоящим.
Я надеваю солнцезащитные очки, надеясь, что это всего лишь разбушевавшаяся паранойя. Что Аманда не может оказаться настолько сумасшедшей.
Рейнард Гласс
12/2018
Your words alone your heart of stone
Made me into what I am
Now watch me do what I do best
What I do best
Unafraid of you, I’ll
Put my chaos theory to the test
Aviators – Chaos Theory
– Иногда ты такой эгоист, Рейнард.
Я слышу голос покойной жены, но не вижу ее. Вокруг смыкается плотная темнота, я тянусь к ней, и та отзывается тягучими, словно густое желе, ощущениями. Пытаюсь вдохнуть и задыхаюсь, от ужаса сжимая ладонями горло. Страх сковывает изнутри, не дает сделать и шага, заставляет согнуться пополам, упасть на колени.
– Ты ничем не отличаешься от своего папаши. – Вслед за Эвелин слышится голос бабушки. Озлобленный, скрипучий.
Не она ли меня душит? Мысль видится такой логичной и правильной: никому, кроме этой сумасшедшей, не пришло бы в голову пытаться убить меня. Разум требует расслабиться и принять свою судьбу. Воздух вокруг становится все плотнее, меня будто укачивает на волнах, и недостаток кислорода вдруг сменяется забившейся в легкие жидкостью. Горькой, густой и вонючей. Я кашляю и кашляю, пытаюсь выпустить жуткое месиво наружу и вижу, как на ладони стекает напоминающая смолу черная жижа.
Несколько раз меня выворачивает наизнанку. Я вроде бы понимаю, что никто не пытается меня задушить, но помимо этого не могу понять ничего. Разглядеть удается лишь собственные бледные ладони и заляпанные черной жижей светлые брюки. Где я? Почему? Как? В голове туман, вспомнить не выходит ни единой детали: ни где я находился перед своим появлением здесь, ни почему все кажется таким знакомым.
Я будто бывал здесь в прошлом. Но глупость, я же знаю. Я не из тех, кто мог бы очутиться в таком месте. Не из тех, кто предается пагубным иллюзиям. Я не такой.
– Если бы не твое ублюдское эго, все сложилось бы иначе. – А это голос дочери. Грубоватый, охрипший после курения и недовольный.
Даже здесь – где? – Аманда пытается обвинить меня во всех смертных грехах. Нечто черное вновь рвется наружу, но и в такой момент я думаю, что дочери это место подходит куда сильнее. Так я представляю себе ее внутренний мир каждый раз, когда она открывает рот или вытворяет нечто из ряда вон выходящее. Внутренний мир того, кто выбирает ежемесячные визиты в тюрьму вместо нормальной жизни. Того, кто не выбрасывает травматическое событие из головы, а год за годом окружает себя отвратительными цветами. Того, кто не может простить мир за свои же ошибки.
Скопившаяся под ладонями черная лужа приходит в движение, склизкими тугими щупальцами опутывает мои ладони и тянется выше. Не дает двигаться, сковывает и пробирается глубже. Чернота закрывает мне глаза, забивается в рот. Запах вокруг стоит тошнотворный – смесь сладковатого аромата лилий, металлического и соленого запаха крови и навязчивого, густого смрада морга. Сочетание не из приятных.
Когда мне снова становится нечем дышать, я наконец вспоминаю. Мы с Амандой встретились в неприметном парке на окраине города: она поразительно легко отказалась от семейного имени, довольно улыбалась и постоянно перебирала в руках прикрепленную к украшению на шее цепочку. Меня подташнивало от внешнего вида дочери, от ее новых привычек и блестящих – наверняка от какой-нибудь дряни – глаз, но тогда я был уверен, что это наша последняя встреча.
Но как я оказался здесь?
Точно. Вместо подписанных бумаг я получил болезненный удар в висок. А еще помню короткое, словно укус комара, прикосновение к шее – в тот момент тело тоже прошибла жгучая боль, уже совсем не такая, как от удара.
Никакого «здесь» не существует.
Я пытаюсь открыть глаза, но мышцы слушаются с трудом, каждое, даже короткое, движение отдается болью едва ли не во всем теле, а веки будто налились свинцом. Здесь пахнет лилиями, кровью и аптечными препаратами.
Под высокими сводами потолка заметны толстые провода, кабели, обломки старых конструкций и скопившаяся за долгие годы пыль. Освещение тусклое. Повернув голову в сторону, я понимаю, что создано оно всего лишь несколькими настольными лампами, установленными на верхние полки металлических шкафов. Присмотревшись внимательнее, замечаю, что шкафы заполнены не только ярко-красными цветами ликорисов, но и медицинскими инструментами. На одной из полок, прямо под лампой, стоит крупная стеклянная банка с…
На этот раз меня тошнит по-настоящему. Нет никакой черной жижи – меня выворачивает желчью. В банке на железной полке плавает изуродованное и забальзамированное человеческое сердце.
Впервые за долгую жизнь я оказался в подобной ситуации. Не знаю, где нахожусь и как сюда попал: в голове туман, и соображать выходит с трудом, мне будто вкололи лошадиную дозу седативных, а руки крепко связаны грубой веревкой в районе запястий. В этом помещении всего одна дверь – из-за нее слышится приглушенная фортепианная музыка, – и сбежать наверняка не получится.
Стоило бы позвонить в полицию или хотя бы Джерарду, вот только телефона нет. Чувствовала ли Эвелин то же самое, когда попала в лапы Лоуренса Роудса? Эта мысль возникает в голове сама по себе. Кажется, я попался в ту же ловушку.
«Полиция несколько лет пытается отследить подражателя знаменитого серийного убийцы, но пока безуспешно. Расследованию неизвестно, по какому принципу преступник выбирает жертв, но способ убийства остается неизменным: грудные клетки жертв вскрыты, внутренние органы изуродованы до неузнаваемости. Иногда на месте преступления находят цветы паучьей лилии». – Когда-то, листая новостную ленту от скуки, я наткнулся на это интервью. В тот момент и не понял даже, кому и для чего могло понадобиться подражать погибшему убийце. Это казалось глупым.
Дрожь волнами расходится по телу. Нет, я не мог попасть в руки преступника. Уж точно не я, и уж точно не к какому-то сумасшедшему. Всю сознательную жизнь я посвятил тому, чтобы стать идеальным – встать выше обычных людей, сколотить безупречную репутацию, откреститься от всего, что могло бы отбросить на меня тень. Чем я мог заинтересовать преступника? Я же не слабая характером Эвелин, которая наверняка просто отправилась за дочерью в тот день, и уж тем более не с детства поддающаяся медленно тлеющему безумию Аманда. Я нормальный человек. Я особенный.
