– Отъебись. – Аманда лишь скривилась, когда я высказал все, что думаю о ее поведении. В тот день она сидела на кровати в своей комнате под нарисованными прямо на стене красными лилиями и поглядывала на меня с раздражением и неприязнью. И откуда только набралась таких слов? – Продолжай делать вид, что меня не существует, нас обоих это более чем устраивает.
– Не смей так вести себя на людях, – прищурился я тогда, а дочь пожала плечами и достала из кармана толстовки зажигалку и пачку сигарет. Демонстративно закурила, глядя мне в глаза. Отвратительная девка. – И курить дома – тоже.
Плевать, что она собралась делать со своей жизнью. Пусть курит, пьет, находит утешение в объятиях одноклассников – это ее дело. Но я не готов был позволить ей разрушить все то, что строил годами. Имя семьи Гласс ассоциируется у большинства с благородством, с властью, с силой и недюжинным упорством – со всем тем, чем моя дочь оказалась обделена.
Я мечтал о дне, когда она наконец выйдет замуж и станет частью другой семьи. Станет чужой головной болью.
Сомневаться не приходилось, я совершил ошибку, когда взял в жены Эвелин. Наверняка жена скрывала от меня какие-то болезни или не рассказала о дурных генах, другого объяснения тому, что у нас родилось подобное чудовище, я не видел. И когда дочери исполнилось восемнадцать, я готов был сдать ее куда угодно, лишь бы больше не слышать ее голоса, не видеть так похожего на мое собственное лица. Но Джерард Блейк каждый раз повторял, что у молодежи такое бывает. Мол, это пройдет, и с годами Аманда успокоится.
И Джерард тоже подвел меня сильнее, чем пресловутое чутье.
Сейчас мы с Джерардом сидим в просторной гостиной его двухэтажного дома и мрачно поглядываем друг на друга. Пару дней назад он прислал мне фотографии, сделанные частным детективом, и отвращение вновь накрыло с головой.
Аманда уже четвертый год не появляется дома – живет отдельно, обеспечивает себя сама, – но все еще носит имя семьи Гласс. Стоит забыть о ней, выкинуть из головы и сделать вид, что мы всего лишь однофамильцы, но я не могу. Я пытался выдать ее замуж за лучшего друга, но он отказался. Подумать только, по доброте душевной! Он так переживает за эту маленькую дрянь, что не хочет рушить ее жизнь неравным браком. Словно она сама не разрушает ее изо дня в день.
Что это за увлечения такие? Я смотрю на заляпанную кровью одежду дочери и нездорово блестящие глаза, разглядываю так похожего на серийного убийцу «парня» и с трудом подавляю рвотные позывы. А это что? Ошейник. Она носит ошейник, словно собака. Впрочем, ничего другого я от нее и не ждал. Аманда ничуть не лучше подзаборной шавки, неспособной состояться в жизни. Платит ли ей этот мужчина за такие развлечения? Наверняка.
– Я понимаю, что это только ее дело, но мне кажется, она в опасности, – озабоченно говорит Джерард. Сидит в кресле и перелистывает фотографии в галерее телефона. – Мы пытались поговорить, когда она приходила обсудить твою идею, но ты же знаешь, что разговорить ее – то же самое, что пытаться выудить пару слов из тебя самого.
– Не сравнивай нас, – холодно бросаю я. Мне противно даже думать, что мы с дочерью в чем-то похожи. – И если бы ты послушал меня и заставил ее выйти за тебя, все это сразу закончилось бы. Но я понимаю, что не каждому захочется принимать в семью такого человека, как Аманда. Подумать только, продаться какому-то извращенцу. Отвратительно.
Джерард смотрит на меня с явным осуждением. Моралист, он словно пытается оправдать ее поведение хотя бы в собственных глазах. Я методично удаляю фотографии из памяти телефона. Мне-то они точно не нужны.
– Мне показалось, она делает это добровольно, – мягко отмечает Блейк. В отличие от меня, друг еще верит в лучшее. – Возможно, не понимает, чем это для нее может обернуться, но все-таки. Ты не хочешь с ней поговорить?
– С ума сошел? Все, чего мне хочется, – вычеркнуть ее не только из завещания, но и из собственной жизни. Думаю, из семейного древа уже вполне можно. Ты можешь сколько угодно считать ее заблудившейся овечкой, связавшейся с дурной компанией, но я-то знаю, что дурная компания – это она и есть. Нормальный человек не станет навещать убийцу матери в тюрьме и уж тем более заводить отношения с кем-то, кто так на него похож. Браун уверяла меня, будто терапия окончена и все с Амандой должно быть в порядке, да, видимо, ошиблась. Или же такое попросту не лечится.
Наши взгляды на жизнь сильно расходятся: добросердечный и мягкий Джерард, знающий Аманду с детства, не способен увидеть в ней кого-то, кроме когда-то тихого и незаметного ребенка. Но он ее совсем не знает, не видит ее темную сторону и прогрессирующего с годами безумия. Другого слова подобрать не выходит. Аманда навсегда останется такой же нестабильной, как и бабка. Душевнобольных людей нужно держать подальше от нормального общества. И дочь с остервенением доказывает это каждый год.
– Ты слишком категоричен, Рейнард. – Джерард качает головой точно так же, как делала много лет назад Эвелин. И ее наивность не привела ни к чему хорошему. – Она еще совсем молодая и просто не нашла себя. Все проходит, и это тоже пройдет. Не дай эмоциям взять верх и подумай, что вы можете сделать, чтобы хоть как-то сохранить семью. У вас ведь не осталось никого, кроме друг друга.
От сладости его речей хочется удавиться. Я привык действовать совсем другими методами и понимаю, что больные, засохшие побеги стоит отсекать от здорового дерева сразу же. С губ срывается тяжелый вздох.
– Сколько лет это уже проходит, Джерард? С годами ей становится только хуже. – Я тянусь за стоящей на журнальном столике чашкой кофе. Слишком горячий. – И она не остановится. Ты же в курсе, что Аманда умудрилась обчистить свой наследный счет еще до того, как я вычеркнул ее из завещания? Понятия не имею, куда ушли эти деньги и как предъявить ей обвинение, но я более чем уверен, что это ее рук дело. И когда найду доказательства, то без промедления подам в суд. Это не дочь, а дьявол во плоти. И партнера она нашла себе под стать – спасибо, что не самого Роудса, а то с нее бы сталось.
Я медленно потягиваю горький, донельзя крепкий кофе. Иногда кажется подозрительным, что Лоуренс Роудс погиб в тот же период, когда со счетов Аманды пропали деньги, а в ее жизни появился этот странный мужчина. Я не единожды наводил о нем справки, но не нашел ничего подозрительного: некто по имени Флориан Хемлок, свободный художник и скрипач по образованию, в последние два года работает в одном из известных цветочных бутиков флористом. Странными выглядят лишь его вкусы.
Я не замечал характерной родинки под правым глазом этого человека, когда мы встречались лично, но все остальные черты лица словно списаны с Роудса. Похожий разрез глаз, скулы, линия челюсти. Но мне наверняка просто кажется. Помню я этого человека смутно – да и помнить не хочу, – а его смерть подтверждена сотрудниками тюрьмы «Сан-Квентин» и полицией.
У дочери просто талант находить самых жутких людей в городе. Сейчас, спустя годы после смерти Эвелин, я уверен, что и внимание Роудса привлекла именно Аманда. Похожее тянется к похожему, и тот наверняка почуял в тогда еще подростке родственную душу. Может, и отпустил ее только поэтому.
Меня в очередной раз передергивает.
– Ты же сам говорил, что психиатр предупреждала о развитии стокгольмского синдрома. – А Джерард все пытается найти Аманде оправдание. Я же устало закатываю глаза, мне уже порядком надоел этот затянувшийся спектакль. – Возможно, это просто его проявление. Она не выздоровела окончательно и теперь, когда убийца мертв, неосознанно ищет его черты в других людях. Ей всего лишь нужно еще несколько сеансов, и все пройдет. А может быть, она и вовсе счастлива в этих… отношениях. Какими бы они там ни были.
– То есть ты уже готов назвать это нормальным? – недоверчиво усмехаюсь я. Да насколько же сильна вера Джерарда в эту дрянную девчонку? – Моя дочь играет в послушную собачку какого-то ненормального фетишиста, разгуливает по городу в синяках и ссадинах и бог знает в чем еще, а ты говоришь, что все в порядке, если она счастлива в этих «отношениях»? Я многое могу понять, но, сдается мне, ты перегибаешь палку, друг мой. Но, честно говоря, уже наплевать. Пусть творит со своей жизнью что хочет, хоть замуж за своего флориста выходит, если тот согласится сделать из нее нечто большее, чем послушную шлюшку, но имя семьи я ей позорить не позволю.
