Я отмечаю четыре точки вокруг сердца и делаю глубокие надрезы. Рассекаю кожу, чувствуя, как поддается мышечная ткань, и останавливаюсь в четверти дюйма от кости. Действовать так же изящно, как и Мастер, я научилась уже давно.
Мистер детектив кричит, стол под ним ходит ходуном. Мрачное, самодовольное лицо Адама Эванса искажает гримаса страха и боли, под плотно сомкнутыми веками наверняка пляшут цветные искры. Но мне хочется заставить его распахнуть глаза, заглянуть в них и проверить, что он чувствует.
Интересно, что скажет Мастер, когда узнает, чем я занимаюсь без него в ставшей почти родной заброшенной подземке? Этим утром он говорил, что будет занят на работе до самого вечера, а я так и не уточнила, что сегодня ночью не зайду к нему домой.
Он будет недоволен. Сверкнет жуткими карими глазами и потянет за цепь, а потом опять напомнит мне, как приятно на самом деле висеть на крюках. В прошлые разы я чуть не сошла с ума от боли и удовольствия. Я отгоняю всплывающие в голове образы, когда тянусь за лежащей под столом коробкой с не так давно купленной пиротехникой. Сейчас мне вовсе не до навязчивых эротических фантазий.
Но Мастер так хорош в гневе… Приходится залепить пощечину самой себе, лишь бы перестать об этом думать. Боль отрезвляет. Почти.
– Тебе это с рук не сойдет. – Охрипший после криков Адам наконец смотрит на меня: злобно, презрительно, с нотками отвращения. Похожий взгляд время от времени бросал на меня отец. – Ты вообще соображаешь, что делаешь?! Я тебе не дружок твой ненормальный и не подопытный кролик! Полиции интересно будет узнать, чем ты тут занимаешься.
– Вы холст, мистер детектив, – со спокойной улыбкой отвечаю я. Достаю из коробки несколько небольших петард и сразу понимаю, что их будет недостаточно. Наверняка выйдет грязно и некрасиво. – Я хочу посмотреть, какая картина из вас получится.
Велик соблазн отклониться от плана и действовать по накатанной – срезать остатки кожи, отодвинуть мышцы, пропилить кости и извлечь сердце, – но сдаваться так быстро не хочется. На соседнем столе лежат едва-едва распустившиеся лилии, интересно, смогу ли я вплести их в сегодняшнее представление?
Один неверный шаг, и грудная клетка превратится в неприглядное месиво, жутко некрасивое и не несущее в себе никакой ценности. Меня разочаровывают собственные идеи.
Или они все-таки не мои? Впервые взрыв устроил Мастер. Ярко, красиво и далеко не для одного человека. Получится ли у меня хоть когда-нибудь достичь его уровня? Вряд ли.
– Ты в своем уме? А фотография и та птица с цветами, что чуть не залетела ко мне в окно, – тоже твоих рук дело?
Птица. В сознании всплывает вовсе не пойманный сегодня ворон, а иллюстрация в одной из прочитанных когда-то книг. «Всемирная история пыток» увлекала не жестокостью, а запечатленными на страницах глазами жертв: большую часть из них написали художники, но им все-таки удалось передать всю красоту, которую скрывают в себе люди до последних мгновений жизни.
Самая жуткая птица – это кровавый орел.
Я игнорирую детектива, оставляю его наедине с несколькими глубокими порезами и бросаюсь обратно к синтезатору. Копаюсь на полке неподалеку и вновь смешиваю препарат. В новой идее есть некий символизм.
Мастер работает с внешней стороной грудной клетки и превращает сердца людей в удивительные цветы. Я же могу поработать со стороной обратной и подарить детективу крылья.
Предвкушение уже бьется в груди подобно нетерпеливой птице. До чего чудесное сравнение, учитывая обстоятельства.
– Приятно было познакомиться, мистер детектив, – произношу я на выдохе. – Спокойной ночи.
Перевернуть взрослого мужчину и вновь закрепить все ремни оказалось вовсе не так сложно, как дождаться действия препарата. Поглощенная идеей, я не могу найти себе места, пока наконец не дорываюсь до холста. И теперь-то я точно знаю, что буду на нем писать.
Никогда в жизни не работала с такой аккуратностью. Я нежно касаюсь кожи над лопатками и веду скальпель вниз: очерчиваю контур, проникаю глубже. Руки трясутся от возбуждения, подрагивают губы. Страшно подумать, что будет, если у меня все-таки получится.
Светлые сухожилия выглядывают из-под раскуроченных тканей – с ними работать сложнее всего. Они не поддаются, не ложатся под скальпель как следует и вынуждают браться за пилу раньше времени. Мышцы, сухожилия, стекающая по столу и пачкающая туфли кровь – все это мелочи по сравнению с ребрами. Кожа раскрывается, словно лепестки замысловатого цветка, и под пальцами я ощущаю плотность и жесткость человеческих костей даже сквозь перчатки.
От удовольствия я закусываю нижнюю губу.
С потолка мелкими каплями срывается вода: кажется, на улице сейчас сильный ливень. Распиливая кости одну за другой, я об этом даже не задумываюсь. Пусть себе льет, у меня еще куча работы. Движения тяжелые, осторожные: я так боюсь ошибиться и испортить свою первую сольную программу. У меня нет на это права.
Красные от крови, но все равно выделяющиеся на фоне изуродованной спины ребра выглядывают из-под филигранно разрезанной плоти. Скальпелем я поддеваю кожу и пробую снять. Та поддается.
Раздвинуть ребра так, как это описывалось в книге, не выходит. Картина на спине мистера детектива напоминает вовсе не крылья, а скорее шкатулку. Шкатулку для настоящего цветка, сделать который сегодня я себе не позволю. Но у меня есть идея получше. Я тянусь за лилиями и завожу их между ребер. Алые лепестки цветов блестят от крови.
Сердце мистера детектива до сих пор бьется. Редко, на грани, но бьется – я чувствую его движение, когда поправляю одну из ярко-красных лилий меж костей. Улыбка проступает на губах сама собой. Он живучий. Жаль, что картина из него вышла такая топорная и уродливая.
Глядя на мистера детектива со стороны, смешивая очередную порцию препарата, я обещаю стать лучше. Найти себя или позволить себе окончательно раствориться в Мастере.
Что еще может кисть, кроме как подчиниться воле художника?
Рейнард Гласс
07/2018
You’re like a dark cloud,
That follows me around.
Like a virus with no cure
Get Scared – Whore
Если у кого и есть опыт общения с по-настоящему трудными детьми, так это у меня. С самого детства, несмотря на заверения жены, я замечал в дочери странности. В то время как остальные дети играли друг с другом или смотрели мультики, Аманда часами сидела во дворе и всматривалась в одну точку – так, словно видела нечто, заметное лишь ей одной. Когда ее сверстники общались и познавали мир в начальной школе, Аманда пропускала большую часть слов учителей мимо ушей и говорила сама с собой. Несколько раз ее отправляли к школьному психологу, а иногда даже звонили мне – рассказать, что с дочерью нужно много работать, и если ситуация усугубится, то и отвести ее к психотерапевту.
И ситуация усугубилась так сильно, что в один момент мне захотелось выставить ее вон из дома. В четырнадцать Аманда стала похожа на бледное привидение: молчала большую часть времени, изредка что-то бормотала под нос и пыталась общаться со мной. Что я мог сказать этому ребенку? Мне противно было даже смотреть в ее тусклые безжизненные глаза: изо дня в день они напоминали о худшем. О много лет назад почившей бабушке, о погибшей жене, о глазах погубившего ее убийцы. В те годы хотелось избавиться от Аманды, однако чутье подсказывало, что она еще может на что-то сгодиться.
И это был единственный раз, когда чутье меня подвело.
В семнадцать лет Аманда превратилась в неуправляемый ураган. Звонки из школы поступали едва ли не ежедневно: преподаватели сообщали, что дочь дралась с одноклассниками, пропускала занятия и прятала сигареты в школьной сумке. А по слухам, еще и курила под лестницей. Неприглядное пятно на репутации семьи Гласс.
