Я искренне улыбаюсь и провожу пальцами вдоль ее ключиц, отмеряю расстояние до грудной клетки. Сегодня я не надел перчатки. Мою лучшую работу нужно чувствовать кожей, она достойна того, чтобы позволить ей ощутить на себе мои самые выверенные и точные прикосновения.
Сегодня Аманда пришла сама – без единого напоминания. Шлейф длинного красного платья тащился за ней, собирал на себя пыль и осыпавшиеся на пол лепестки цветов, а пышный ворот не скрывал черного ошейника. Она выглядела идеально для самого главного представления в жизни.
Сегодня, спустя четыре года, четыре месяца и четыре дня после моего освобождения из тюрьмы, она смотрит на меня восхитительными, до краев наполненными яркими искрами глазами и понимает.
Понимает без слов.
В отличие от других холстов, ее фиксировать я не стал. Она вольна выражать свои ощущения в самых смелых оттенках: мне хочется видеть, что еще она способна показать, прежде чем стать настоящим шедевром. Венцом творения.
Совершенством.
Но она замирает сама. Подрагивает под легкими прикосновениями, прикрывает глаза и дышит коротко, прерывисто. Я ловлю себя на том, что ритм нашего дыхания совпадает. Никогда уже мне не найти такого идеального инструмента. Идеального полотна. Идеального зрителя.
Мой выбор сегодня – остро заточенный стек из тех, которые она когда-то принесла мне сама. Я медленно веду лезвием по ее бледной коже, и алые капли крови срываются вниз, исчезают в складках расстегнутого платья. Она выбрала красное, потому что понимала: шедевр можно написать лишь в этой палитре.
Я прикрываю глаза. Веки подрагивают от удовольствия, от предвкушения, а дыхание все-таки сбивается. Впервые за тридцать шесть лет я не в состоянии себя контролировать.
– Мастер. – Аманда приподнимается на локтях, едва заметно улыбается в ответ на пока еще такие легкие болевые ощущения. – Ты мной доволен, Мастер?
В этот день ей позволено практически все, и она этим пользуется: касается горячими ладонями моих щек, заглядывает в глаза и улыбается. Ее улыбка блаженна, словно у сумасшедшей, и искренна. Она ищет поддержки и похвалы. И я знаю, что ей хочется услышать.
Произнести этих слов я не могу: не чувствую так, как делает это она. Я вижу мир иначе, но она наверняка все поймет. Она единственная способна взглянуть на этот мир моими глазами хотя бы на мгновение.
– Ты совершенна, дорогая, – шепчу я ей на ухо, когда она тянет меня на себя. Пиджак пропитывается кровью. Плевать.
– Я достойна стать твоим шедевром? – Она дрожит, но не от страха.
– Ты, дорогая, – главная работа всей моей жизни. – Я разрываю наше странное объятие и встречаюсь с ней взглядом. – И ты станешь настоящим шедевром.
Кажется, в один момент в ее глазах застывают слезы. Я не успеваю рассмотреть, замечаю лишь короткую улыбку и то, как подрагивают губы, когда она тянется обратно ко мне и целует.
Поцелуй этот медленный и тягучий, до странного несвойственный такому нетерпеливому и резкому человеку, как она. Но я позволяю ей и его. Она первая и последняя моя работа, способная диктовать свои правила.
– Я так люблю тебя, Мастер. – Аманда судорожно обхватывает меня за плечи и прерывисто, сбивчиво шепчет. Нервничает.
– Я знаю. – Одним движением я заставляю ее принять прежнее положение. Несколько коротких порезов над сердцем до сих пор кровоточат. – Ты не могла меня не полюбить.
Моя работа с ней – тщательная и продуманная до мелочей. Я знал, когда и что стоило сказать, чтобы заставить ее медленно сойти с ума, потерять рассудок от зародившихся много лет назад чувств. На струнах ее души играть было ничуть не сложнее, чем на скрипке, и я прекрасно справился.
Короткие неглубокие порезы складываются в узор из новой паучьей лилии. В студии стоит их удушливый запах. Мне хочется подарить Аманде несколько приятных прикосновений, прежде чем перейти к созданию композиции. И ей нравится: ее стоны не имеют ничего общего с болезненными.
Цветы распускаются на бледной коже один за другим: под сердцем, под правой ключицей, под ребрами. Она извивается под прикосновениями, выгибается, царапает короткими ногтями о металлическую поверхность стола. Старается сдерживаться.
Понимает.
– После этого, – выдыхает она, хватая меня за запястье, – ты забудешь обо мне?
– Произведения искусства создаются для того, чтобы их запомнили. – Мне приходится зафиксировать ее руки креплениями, а следом застегнуть их еще и на лодыжках. – Навсегда.
Еще немного, и она уже не сможет себя контролировать. Поддастся инстинктам, начнет непроизвольно брыкаться и попытается смазать идеальные линии. Сегодня я не могу позволить себе ошибиться.
Стек в руках сменяется скальпелем. Один надрез за другим лезвие рассекает плоть легче, чем нож разрезает масло. До кости остается меньше дюйма, в нос бьет резкий солоноватый запах крови.
В отличие от остальных холстов, Аманда – совершенная – заслуживает прочувствовать на себе каждый из составляющих картину мазков. Она прогибается в спине, кричит, и ее крики меня едва не оглушают. Громче. Хочется слышать малейшие оттенки эмоций, чувствовать, как ими она дополняет мою работу. Еще громче. Дерганные движения ее тела напоминают о судороге, но они прекрасны в своей беспомощности.
Когда-то я работал с холстами безо всяких препаратов: их неловкие движения хотелось прервать одним ударом, голоса – заглушить музыкой, от полных постыдного отчаяния глаз хотелось отвернуться, пока те наконец не станут красивее. Сегодня музыка – это ее пронзительные крики, а красота – ее уже сейчас полные восторга глаза.
Платье пропитывается кровью насквозь, та стекает со стола и пачкает рукава рубашки, брызгами и потеками покрывает кисти рук. Тело Аманды продолжает подрагивать под напором инструментов, а крики постепенно сменяются надрывными хрипами. Она еще держится и дышит.
Я вижу и чувствую, как бьется под ребрами сердце. Самая красивая, спрятанная глубоко внутри часть человеческого тела. Из ее сердца должен получиться один из самых прекрасных цветов – иначе быть не может.
Восторг в ее восхитительных глазах так и не уступает места иным чувствам. Становится отчетливее, ярче, и я едва не тону в нем, подняв взгляд на Аманду.
– М… – Я знаю, что она хочет произнести. У нее не осталось сил, и с ее губ срывается лишь короткий, едва различимый звук. Но я понимаю ее.
– Я вижу, дорогая. – Отвлекаюсь лишь на мгновение, чтобы склониться к ее лицу и прошептать: – Ты в таком же восторге, как и я.
Она еще жива, и ее губы все такие же горячие, когда я целую ее – несдержанно и нетерпеливо, как обычно делала она. Меня подстегивает запах крови, толкает вперед восхищение в ее сияющих все ярче глазах. Это последний поцелуй, который я могу ей подарить.
Искренний. И это она наверняка тоже понимает.
Когда я берусь за тонкую медицинскую пилу, Аманда почти теряет сознание. Веки дрожат, она из последних сил старается держать глаза открытыми и глухо, едва слышно скулит от боли. Ей не хочется так рано уходить со сцены, а мне не хочется ее отпускать. Я работаю медленно, наслаждаясь каждым ударом обнаженного сердца.
Совершенного.
Ребра с хрустом поддаются, но к тому моменту сердце бьется едва ощутимо. Я касаюсь его пальцами – ощущения без перчаток совсем другие – и завороженно наблюдаю за последними ударами. Восхитительные глаза Аманды уже несколько минут как закрыты, а я никак не могу забыть их выражения. Кажется, что те искры, за которыми я наблюдал в течение четырех лет, или те, которые видел восемь лет назад, не идут ни в какое сравнение с этими.
И мне жаль, что оценить этого она уже не сможет.
Сердце легко превращается в удивительно красивый цветок паучьей лилии. Я высекаю лепестки с ювелирной точностью, вкладываю в них всю свою любовь к настоящему искусству и составляю превосходную композицию. Вкладываю в ее грудную клетку живые цветы, вплетаю их в ее серебристые волосы. Они сочетаются с испачканным в крови алым платьем.
