А прочувствованные похвалы в адрес отца продолжают звенеть у меня в ушах.
С того места, где я стою сейчас, уже можно услышать, как бурлит, шипит и пенится океан. Столб, к которому я прислоняюсь, соседствует с перелазом, и мой внутренний компас подсказывает: если пройду через болотистое поле, то выйду к обрывистым красным скалам Хэвипорта. Вообще-то, я не до конца понимаю, что здесь делаю, но чувство такое, будто меня влечет какая-то невидимая сила, и я готова ей подчиниться. Я пойду куда угодно, только не в этот дом; надо где-то провести час или два, пока в голове не прояснится.
Пока тащусь вверх по идущему под уклон полю, грязь заляпывает кроссовки, наконец выбираюсь на ровное открытое пространство, где ветер хлещет меня по лицу и дергает за полы пальто, словно нетерпеливый ребенок.
Теперь мне открывается перспектива темного, покрытого рябью Ла-Манша, а на фоне белесого неба вырисовывается одинокий силуэт маяка. Когда подхожу ближе, становится ясно, что маяком не пользуются уже много лет: большинство окон разбиты, краска на рамах облезла, повсюду ржавые пятна. На месте двери зияет, словно разинутая беззубая пасть, огромный проход в стене.
Вглядываюсь туда, пытаясь разглядеть детали обстановки. Я бывала здесь раньше, точно бывала.
Рядом с маяком стоит металлический знак:
ВНИМАНИЕ!
УГРОЗА ОПОЛЗНЕЙ
СОБЛЮДАЙТЕ ОСТОРОЖНОСТЬ
НЕ ПОДХОДИТЕ К КРАЮ ОБРЫВА!
Стоит под углом, как будто клонится к земле, сознавая всю тщетность своего существования: люди сюда приходили, и, судя по смятым пивным банкам и серым следам от кострищ на траве, совсем недавно.
Я решаю рискнуть и прохожу мимо знака; в нос сразу ударяет соленый запах моря. Ближе к обрыву ветер становится резче, да еще стонет тоненько так, по-девичьи. У меня даже мурашки по спине пробегают.
– Привет, – негромко говорит кто-то у меня за спиной.
Я вздрагиваю от неожиданности и, обернувшись, вижу возле предупреждающего знака миниатюрную молодую женщину из зала прощаний, ту самую, что печально мне улыбалась.
У меня от удивления челюсть отвисает.
– П-привет, – отвечаю я, но мое приветствие скорее похоже на вопрос.
Что, черт возьми, она здесь делает? Маяк больше чем в миле от крематория.
– Вы были на похоронах.
Женщина чуть наклоняет голову и внимательно на меня смотрит. Сейчас ее черед говорить, но она, похоже, этого не понимает.
– Я Беккет.
Она кивает:
– Беккет Диана Райан.
Очень хочется отступить назад, но обрыв слишком уж близко.
– А вас как зовут?
Женщина морщит нос, как будто я сказала что-то смешное.
– Линн. И давайте на «ты».
Я откидываю с глаз влажную челку и внимательнее ее рассматриваю. Растрепанные светлые волосы цвета капучино, глаза выразительные, чуть раскосые, как у лани, черты лица тонкие, эльфийские, кожа нежная, с россыпью малюсеньких, как у ребенка, веснушек. Она симпатичная, но сама этого не сознает.
Я смотрю ей за плечо.
– Ты могла бы остаться, если б захотела. В крикетном клубе – поминки.
– Знаю, – говорит Линн и делает шаг вперед. – Просто хотела убедиться, что ты в порядке.
Сначала я думаю, что это довольно мило, но потом понимаю, что она, скорее всего, появилась со стороны маяка, как будто пришла сюда раньше меня, как будто знала, что я из крематория направлюсь именно сюда.
– Слушай, а как ты узнала, что я приду к маяку? – спрашиваю я, стараясь говорить непринужденно, но получается не очень.
Линн краснеет.
– О, это… ну… это долгая история.
– Что ж, готова послушать, люблю истории.
– Знаю, я прочитала все твои книги.
Я искоса поглядываю на Линн и поднимаю воротник пальто.
– Извини, а мы раньше…
– Встречались ли мы? – заканчивает за меня Линн и не может сдержать улыбку, а потом подходит еще ближе и понижает голос, как будто делится со мной некой тайной за семью печатями: – Конечно мы встречались, Беккет. Я – твоя лучшая подруга.
7
Линн
– Ты… прости, что?
Беккет в шоке. Мы только заговорили, а я уже ляпнула что-то не то.
– П-подожди, ты… ты не поняла. – Я запинаюсь и сжимаю кулаки. – Это, наверное, звучит дико…
Беккет не отвечает.
– Я хотела сказать, что была твоей лучшей подругой, когда мы обе были маленькими.
Она вскидывает брови.
– Да-да, все верно. – Беккет смеется. – Прости, я было подумала, что ты маньячка какая-нибудь.
Я понимаю, что она это не всерьез, но ее слова все равно причиняют мне боль.
– Мы в школе учились в одном классе, – говорю я и убираю волосы за уши. – На всех уроках сидели за одной партой.
Я жду. Она молчит.
– На переменках вместе играли, и ты делилась со мной своим ланчем. Мы решили, что всегда будем держаться вместе, даже если… – Я умолкаю, а она морщится. – Ты не помнишь?
– О, ничего личного, поверь. У меня о жизни в Хэвипорте до школы-интерната остались только обрывочные воспоминания, да и то по пальцам сосчитать.
Главное, не паниковать. Она все вспомнит. Ей просто нужно время.
– А теперь, – Беккет взмахом руки указывает на маяк, – вернемся к твоей длинной истории. Ты знала, что я после похорон пойду именно сюда, так?
– Угу.
– Чтоб меня, Линн, даже как-то жутковато от этого.
А я улыбаюсь, знаю, что не следовало бы, но ничего не могу с собой поделать.
– Я не шучу, – говорит она.
Улыбка тут же слетает с моего лица.
– Нет-нет, прости… я… – У меня начинают дрожать колени; кажется, я действительно все запорола. – Я понимаю, что ты не шутишь. – указываю на маяк. – В детстве он был нашим секретным убежищем. Мы постоянно сюда приходили.
Беккет хмурится и оглядывается по сторонам.
– Мои родители разрешали нам здесь играть?
– Мы говорили им, что идем играть ко мне. А мои родители… ну, им было все равно, где я и чем занимаюсь.
Беккет какое-то время молча смотрит на меня, а потом уточняет:
– То есть этот маяк был… нашим личным девчоночьим клубом?
Я радостно улыбаюсь:
– Да! Это был наш личный клуб, и мы всегда могли здесь ото всех укрыться. – Я снова смотрю на маяк. – Там на самом верху, в старой диспетчерской, есть люк; если закрыть его на засов, до тебя никто не доберется. Это было наше тайное убежище.
Беккет прищуривается, как будто пытается что-то припомнить, а я смотрю на пролив.
– В детстве, когда мы из-за чего-нибудь злились или нам было из-за чего-то грустно, мы прибегали сюда, становились на краю обрыва и кричали во все горло. Нам казалось, если будем кричать достаточно громко, ветер подхватит все плохое, что делает нам больно, унесет далеко в море и бросит там, и это плохое больше никогда не вернется.
Птица, охотясь за рыбой, пикирует в черную воду. Я жду, когда она вынырнет.
– И как? Срабатывало?
– Что? – Я поворачиваюсь к Беккет.
Она слегка улыбается:
– Этот наш ритуал. Срабатывал?
– О… не знаю. Иногда.
Беккет поднимает с земли камешек и трет его большим пальцем.
– Интересно, для взрослых такие ритуалы срабатывают? Или только для детей? – спрашивает саму себя Беккет и забрасывает камешек в воду.
Я слежу за его падением.
– О чем ты?
– Да так, ерунда. – Беккет качает головой. – Тебе не обязательно слушать о моих проблемах.
– А ты расскажи, поделись со мной.
Беккет вроде как собирается поделиться, но в итоге не решается и, проведя рукой по волосам, говорит:
– Брось, Линн, ты же не психотерапевт. И мы с тобой, по сути, чужие люди.
– Нет… мы не чужие.
У меня сжимается сердце. Мы не чужие.
– Я просто устала, вот и все. Не могу спать в этом жутком старом доме.
– Правда? А мне он всегда казался таким красивым.
Мне нравилось приходить играть в Чарнел-хаусе, там были такие просторные комнаты и столько мест, где спрятаться.
– Думаю, когда-то он действительно был красивым, но после того, как отец заболел, за домом перестали следить, и теперь он, что называется, пришел в запустение. – Беккет потерла глаза. – Прежде чем выставить его на продажу, там надо провести очень серьезные работы, а я не могу себе этого позволить.
